– Третий и четвертый ряд – назад! Первый и второй – прикладывайся!
Не растерялся стрелецкий голова, и что важно, его команду поняли не только русские ратники, но и казаки. Так что стоило дыму чуть рассеяться, как Пётр увидел отхлынувших от рогаток черкасов, смешавшихся с теми, кто еще напирал сзади. В итоге же мятежные казаки просто замерли на месте, сгрудившись плотной толпой.
– Пали-и-и!!!
– А-а-а!!!
Залп стрельцов потонул в еще более отчаянном крике увечных, но и тот заглушил рев русских пушек, наконец-то перезаряженных! Теперь уже всю линию русского войска затянуло густым дымом, но когда тот рассеялся, московские ратники увидели лишь спины спешно убегающих казаков. Оставивших тела сотен павших, густо усеявших все пространство перед позициями княжеской рати.
Но увидели русские ратники и иное. Опытные, можно сказать, настоящие черкасы с копьями и самопалами остались стоять возле пушек. Выговский поберег своих лучших воинов, бросив на самоубийственный штурм беднейшую голытьбу, не считаясь с ее потерями. Очевидно, прочие казаки вступили бы в бой, если бы голытьба сумела преодолеть рогатки и ввязаться со стрельцами в рукопашную схватку. И ведь что самое страшное – врагу это практически удалось!
Впрочем, вряд ли Выговскому вновь удастся бросить голытьбу на русский табор. Иное дело, что атаки в ближайшем будущем и не предвидится, за спинами черкасов Пётр разглядел быстро приближающиеся к гуляй-городу извилистые апроши. Что же, разумно – раз уж гетману не дался первый штурм, то можно положиться на осаду! Грамотную осаду, обложив русский лагерь шанцами и батареями.
Глава 8
Солнце давно уже перевалило знойный полдень, и небесное светило, словно раскаленная золотая монета, наконец-то поплыло к закату, наливаясь багровым жаром у самой кромки горизонта. Поплыло под несмолкающий грохот орудий, ведущих жаркую перестрелку практически весь день.
Причем жаркую во всех смыслах – потные и грязные, словно закопченные, пушкари давно уже скинули свои потертые кафтаны из сермяги, ожесточенно баня орудия после каждого выстрела. Пушки их от частой пальбы раскалились настолько, что приходилось постоянно накрывать их смоченными в воде и уксусе шкурами, стараясь как-то остудить. Покрытые мозолями руки пушкарей дрожали от невероятного напряжения и все же продолжали засыпать порох в жерла орудий деревянными манерками-«заправами» да забивать ядра огромными шомполами-«пихалами». Ни слова на батареях, кроме хриплых команд смертельно уставших пушкарских голов.
Ибо чумазые, насквозь пропахшие сгоревшим порохом ратники берегли и так давно сбитое дыхание.