— Это… — лихорадочно подсчитывал Филипп. — Даже более опасно, чем прямая конфронтация. Если о нашей роли узнают…

— Сделайте так, чтобы не узнали. — Давил я взглядом. — Ячейки по три-пять человек, подчиненные знают только непосредственного руководителя, а тот — своего звеньевого. В конце концов, Ганза владеет разработками защищенных протоколов связи, а люди в разведках едят с ваших рук. Пусть отрабатывают и не смотрят в нашу сторону.

— А они, что, не поймут, что происходит? — Уже паниковал Филипп.

— До определенного момента они будут видеть народные волнения, во главе которых будет стоять молодежь из приличных аристократических семей. Вы даже знаете их имена, — улыбнулся я. — Вы же видели списки тех, кого ваши коллеги зазвали в Любек? Сейчас эти благородные господа набираются ненависти к беззаконию в границах города. Когда вернутся домой, увидят там то же самое, а останавливаться творить добро — тяжелое дело, по себе знаю. Ваша задача — поддержать их благородный порыв, помочь с наставниками, техникой, прикрытием и заинтересовать неравнодушное общество. Сочиняйте песни, печатайте листовки, работайте с прессой. Нам нужно показать обществу героев, а общество само подскажет им главного врага.

— Даже самых благородных засунут в тюрьму, если они перейдут определенную границу. — Притихнув, покосился он на сидевшую рядом со мной принцессу, словно пытаясь найти в ее лице реакцию на то кощунство, что она слышит.

Но та грустно смотрела на пустой бокал.

— Ее высочество будет заходить в тюрьмы и выводить их оттуда. Особы императорской крови неприкосновенны.

— Если Ее высочество согласится…

— Будет. — Ответил я за нее.

А та покорно промолчала.

Это принесло определенный перелом в беседе — Филипп задумчиво смотрел уже не на Ее высочество, а на гору, что возвышалась в небе за моей спиной.

— Какой показатель эффективности наших действий вас устроит?

Вздохнув, я все же налил принцессе еще.

— Мировая революция.

Бокал хрустнул стеклом в девичьих руках, и алое пролилось на скатерть.