— Филипп Сергеевич, — позвал Антон, в его голосе слышался неподдельный ужас.

Желудок реставратора стянуло узлом. Нутро кричало, что если сейчас он ответит, повернется и посмотрит на новый фрагмент, то дороги назад не будет. Он с силой сжал кулаки, мысленно приказывая самому себе встать и выйти. Но вопреки всем доводам рассудка, все-таки посмотрел.

На стене был выведен мужчина в полный рост, сидящий на постели с книгой в руках. Большой стол с кружевной скатертью, печка-буржуйка, лампа с желтым абажуром, гора подушек. Кто-то с идеальной точностью изобразил на фреске его вчерашнюю ночь в гостевом домике.

Рука Филиппа дрогнула. Ноги стали ватными, а мысли словно туманом заволокло. Он подошел ближе. Прикоснулся к стене. И в этот момент что-то внутри оборвалось. Широкими, небрежными движениями он принялся сдирать наслоения грязи и потрескавшегося цемента, ни капли не заботясь о сохранности фрески.

— Филипп Сергеевич, — попробовал остановить его Антон.

Филипп не слушал. Особенно теперь, когда стена начала ему отвечать. На холодном камне и тонком слое грунтовки была выведена его машина на заснеженной дороге. Вне всяких сомнений, на картине он ехал к пирамиде. Второй фрагмент: фигура в серой куртке (его куртке!) идет между могил в сторону склепа. Жуткое понимание пришло вместе с открывшимся куском. Только один человек мог видеть его с этого ракурса. И этот человек сейчас рядом с ним.

Он резко развернулся и схватил ничего не подозревающего Антона за грудки.

— Это ты? Признавайся! Это ты сделал?

— Филипп Сергеевич, — возмутился Антон, пытаясь стряхнуть с себя руки реставратора. — Клянусь. Клянусь не я! Я даже рисовать не умею. Да и как? Когда бы я успел?

— Ты все время был здесь…

— Смотрите! Смотрите! — выпучил он глаза, указывая на стену.

В потасовке они сбили еще один крупный кусок глины. Теперь под ним отчетливо просматривался новый сюжет: мужчина, вылитый Филипп, схватил парня, как две капли воды похожего на Антона. На мгновение настоящий Филипп опешил, увидев искривленное злобой собственное лицо. Этого мгновения хватило, чтобы Антон вырвался из захвата.

— Да и откуда я, по-вашему, мог бы знать, что вы такой бешеный? — с обидой в голосе выпалил он.

Пол под ногами реставратора поплыл. Стены сжались, превратившись в страницы гигантского, безумного комикса, где он был и автором, и персонажем, и читателем, застрявшим на одном и том же кадре. Воздух загустел. Он услышал стук собственного сердца. Гулкий и медленный, как удары молота о броню.

«Это и есть конец рассудка , — промелькнула абсолютно здравая мысль. —Сейчас я сойду с ума».