— На! — бью я его ногой в лицо, выбивая дух.

Убивать не хочу, мне грех на душу не нужен. А если захотят посадить, то и так посадят.

Поднимаю нож-бабочку и поворачиваюсь ко второму. Нас разделяет диван. И в былые времена я бы вскочил бы на него и навалился бы сверху на бандита. Но боюсь, что и возраст не тот, и прыть уже не такая.

Я обхожу диван. Подлец наставляет на меня пистолет. ТТ! Неужели откопали в лесах? Эхо войны!

— Положи пистолет, — говорю я, медленно приближаясь к испуганному подонку.

Эх, глупые вы телята. Мышцы он себе нарастил, а смелость и решительность, которые нужно воспитывать с детства, за несколько лет, как мышцы, нарастить невозможно. Как так вышло, что вам никто не объяснил?

Зажмурив глаза, бандит жмёт на спусковой крючок. Ничего.

Делаю шаг, ещё один. Боль усиливается. Приходится напрягаться, а ещё кружится голова. И тут до бандита доходит, что что-то не так, и он смотрит на пистолет, извлекая и заново досылая в ствол патрон.

Я же, отталкиваясь от земли, практически взлетаю на полметра и устремляюсь к своему противнику.

— Бах! Бах! — звучат выстрелы.

Мне тебя уже не научить уму, но я тебя остановлю. Живот обжигают пули, но я обрушиваюсь на обидчика. Нож-бабочка, которым только детсадовцев пугать… Но я бы и с карандашом в руках справился.

Тонкое лезвие впивается в сонную артерию бандита. Мы заваливаемся на пол. Я откатываюсь чуть в сторону, ударяясь в спинку дивана.

Вижу испуганные, шальные глаза. Бандит пытается прикрыть рукой хлещущую из раны кровь. Бесполезно. Он уже не жилец. Я ещё и горло немного подрезал.

Лежу — сам, скорее всего, умираю — и встречаюсь глазами с этим мальчиком. А что, если бы у него был другой учитель, если бы родители были другими, страна не падала в пропасть? Может быть, и вырос бы из него достойный человек, который ради Родины мог бы и на танк с гранатой пойти?

— Ах, суки! — сказал я, но только уже не им, не тем мальчишкам, которых столкнули на узкую дорожку бандитизма.

Я им прощаю. Они лишь слабые люди, пошедшие за господствующим нынче злом. Твари — это те, кто не смог шальную энергию пацанов настроить на созидание, а направил на разрушение.

Собрав все силы в кулак, я стал подниматься, опираясь на диван. Шкаф был совсем рядом, дверца открыта. Если я умираю, то хочу быть похороненным в кителе капитана Советской Армии. Еще бы вложить туда моё удостоверение Народного учителя Советского Союза…

Делаю шаг. Второй — ноги подкашиваются, и я ударяюсь о добротную югославскую стенку, купленную отцом ещё лет десять назад, за гонорар от очередной книги. Цепляюсь за полки ручки дверец и ящиков, но против воли начинаю сползать вниз.