— А ну стой! — услышал я буквально в нескольких шагах от себя.
Я даже обернулся, как будто кто-то в такой грубой форме мог обращаться ко мне. Собирался посмотреть этому наглецу в глаза, но увидел часть кирпичной стены, от которой, по всей видимости, буквально недавно отвалился кусок штукатурки. Вспомнилась песня из покинутого мной будущего. Так вот… не перемен требуют наши сердца, а сперва бы ремонт сделали.
— Стой, тебе говорю! — голос был требовательным.
И это мне уже крайне не понравилось. Так захотелось остаться безучастным, избежать новой проблемы, а ею уже не просто пахло, но смердело.
И выдохнуть-то не успел. Вот только… Разве можно делать вид, что все хорошо, когда, на самом деле все плохо?
Ну что ж, сперва послушать, а дальше вынырнуть из тени и показать себя.
Так и живем. Кто-то стремится навстречу звездам, а кто и к яме бежит. Мне бы только оттолкнуться и, как те птицы, воспарить над всеми проблемами и невзгодами, перелетая любую яму.
И почему люди не летают? А потому, что в них много того, что не тонет!
Глава 10
Ярославль, 11 сентября 1810 года
Я словно бы ушел в тень, чтобы не отсвечивать. Чувствовал, что могу что-то интересное услышать. У меня, наверное, сработал учительский инстинкт, особенно активизирующийся либо на перемене, либо в свободное от работы время. Это когда учитель уже на подсознательном уровне умеет спрятаться: быть невидимым, безликим, словно тот человек плаща и кинжала, заправский шпион.
А это для того, чтобы, когда ты в магазине берёшь бутылку вина, дабы провести культурно вечер с женщиной, тебе вдруг со всех концов гастронома не стали говорить: «Александр Николаевич, здравствуйте! И как мой Ваня учится?» Ваня при этом будет переминаться с ноги на ногу, поглядывая на стайку других моих учеников, которые станут ждать, когда это их товарищ улизнёт от опеки матери.
А ты стоишь в потёртых штанах, в старом свитере и с бутылкой вина… Не самого дорого, ибо на учительскую зарплату не разгуляешься, но твоя дама, впрочем, всё знает и не привередлива.
И вот теперь я притаился. И буквально за углом, в нескольких шагах от себя, услышал шаркающие шаги — человек идёт неуверенно или боится.
— Аристарх Иоганнович… — услышал я нерешительный голос Егора.
Твою же в маковку. А русских тут, что ли, совсем не было? Импортных только можно ставить учить русских детей?
— Чего мямлишь? Сказывай, что на уроке было? — голос, требующий от парня доклада, был мне знаком.
Это один из тех учителей, что с утра в столовой вели себя, словно бы они-то царских кровей, а к ним подсел обедать мужик.