Не стоит жаловаться директору по каждому происшествию. Таким образом обесценивается сам учитель. А ещё подросткам всегда нужно давать второй, а иногда и третий шанс.

Захлопнуть перед молодым человеком дверь всегда можно успеть. А вот когда её откроешь снова, вроде как, уже по своим правилам, то может быть, что ученик уже уйдёт, и вернуть его будет намного сложнее.

Я осмотрелся. Направился в сторону, где, по моему разумению, должен находиться пансион, ученическое общежитие.

— Поэзия — суть вершина словесности… — множество глоток в каком-то классе, мимо которого я проходил, прокричало немудрёную фразу, и я даже вздрогнул от неожиданности.

Подобное утверждение я бы с удовольствием оспорил.

Не без удовольствия я так же подискутировал бы на тему того, стоит ли ученику подавать материал таким вот образом, когда он должен затверживать фразы наизусть. А то, что сейчас происходит за дверью, есть не что иное, как зубрёжка. Предмет-то понимать нужно. Когда ученик влюбляется в науку — он ее постигает. Нет обратной связи — да хоть в доску расшибись, но твоего предмета знать не будут.

Но мой путь лежал дальше ученических классов. Поднявшись на второй этаж, пройдя ещё несколько кабинетов, я уткнулся в массивную дубовую дверь. И даже через неё смог услышать крик. А там уже начинался пансион — комнаты, в которых спали ученики гимназии. На третьем этаже в этом же крыле пансион уже Демидовского лицея.

А между тем, из-за двери продолжали кричать.

— Холуй! Как смеешь ты являться ко мне и требовать, чтобы я взял вещи на сохранение будь кого? Тут моя вотчина! Мне решать. А ты — пшел вон!

Я насилу расслышал тихий ответ:

— Виноват, ваш бродь, — отвечал Митрич.

Я тут же распахнул дверь и увидел сгорбленного моего товарища, единственного пока человека, который хоть чем-то мне помог.

— Это мои вещи, сударь, — спокойным голосом сказал я. — Я здесь учитель. О чём же шум?

Я полагал, что это объяснение само собой уладит недоразумение. Однако тот человек, что отчитывал Митрича, зыркнул на меня волчьим взглядом.

— Это ничего не оправдывает. У меня нет распоряжения насчёт того, чтобы ваши вещи здесь хранить. И не имею никакого желания иметь общение с вами, кем бы вы ни были, — в резкой форме ответили мне.– Вы… Вы… Мне неприятно…

Я даже слегка опешил.

— Неприятно? А вы немного ли на себя берёте, милостивый государь? — сказал я, делая шаг навстречу хаму.

Тот не стушевался.

— Немного беру, особливо в отношении тех, кто по долгам своим не платит и лицо своё роняет в хлебном вине, — был мне ответ.

Кулаки чесались неимоверно. Но я понимал, что решать вопросы только лишь физическим воздействием — это путь в никуда. Я ещё не провёл ни одного своего урока, который подтверждал бы если даже не мой авторитет, то хоть тот факт, что я действительно принят на работу.