Бультерьеры не упустили момент, снова разинули пасти и принялись ржать, так что я заметил, что у этих не все зубы на месте. Громко гоготали, вот только смех этот был уже не искренним, а наигранным. Актеры погорелого театра.

— Ты должен мне больше тысячи рублей, — сказал Самойлов.

Я с недоумением посмотрел на него. Даже чуть ослабил хватку. Если бы мой заложник был чуть решительнее, то лучшего момента освободиться мог бы и не найти. Но… он поплыл от страха.

Я уже знал, что должен не тысячу, а всего‑то двести рублей. Хотя нынешние двести рублей — это даже не советские деньги, это куда как больше. И тут «всего-то» неуместно. Это, на секундочку шесть моих зарплат.

Но тысячу?

— А чего ж мелочиться? Почему сразу не миллион? — спросил я.

— Хлясь! — звонкий удар ладонью о столешницу надорвал относительную тишину.

— Тысячу, — взревел Самойлов.

— Я еще не согласился и на двести… — сказал я, прижимая нож и снова чуть его поворачивая, так, чтобы потекла небольшая струйка крови. — Тут будет кровь. И я так не дамся, заберу с собой в ад еще кого.

Мои слова посеяли недоумение у всех собравшихся. Когда человек верит в то, что говорит, когда эмоции переполняют его изнутри, слова могут быть весьма убедительными.

— Давно ли ты стал таким? — сказал Самойлов, скорее, обращаясь не ко мне, а спрашивая самого себя. — Значит, долг за собой признаёшь в тысячу рублей? — спросил Самойлов.

— Нет, проиграл я две сотни. И предлагаю отыграться. Не сейчас — у меня нет ни полушки, продать нечего. Но я получу аванс и тогда поставлю деньги, буду на них играть, — сказал я.

— Тысяча рублей! — зло прошипел Самойлов.

— Тогда убивайте и погибайте сами — и не получите и тех двухсот. Не получится ещё раз фраера обуть, — сказал я.

— Кого? — спросил мой собеседник, потом посмотрел на своих головорезов.

Но их лица явно не были обременены хоть каким‑то интеллектом, так что на безмолвный вопрос они ответить не могли.

— Фраер — это тот, кого можно облапошить, обокрасть, развести, обмануть. Обыватель, который не знаком с уголовной культурой, — пояснил я.

Говорил спокойно, будто в классе объясняю что-то из учебника, а не местному главе организованной преступности растолковываю воровскую же феню. Порой, чтобы запутать кому‑то мозги, нужно говорить вроде бы связанные, логичные и, может, даже умные вещи — но настолько иносказательно и не к месту, чтобы смутить собеседника. Пусть тратят время, умственный ресурс, чтобы понять, что такого я сказал.

По всему видно, что Самойлов считает себя образованным человеком. Уверен, что он вхож во все достойные семьи Ярославля — и не только этого города. Якобы он нисколько не бандит, а самый что ни на есть образованный человек.