…Когда слухи о смерти божественной моей госпожи поползли по Керме, главному городу Нубии, мы уже были в подготовке к отходу: черную весть в наш дом принесла та, кого я нынче зову дочерью и чье настоящее имя запретил себе произносить даже мысленно.

Рабы и слуги мелькали по дому бесшумными тенями, увязывая пожитки, и женщина, которую я назвал своей женой, придерживая рукой тяжкое чрево, приглядывала за последними приготовлениями.

Названная дочь хмурилась: ей не нравился мой план, хоть она и не ведала всего. И она, упрямая и умная, как моя госпожа, не теряла надежды меня отговорить. Но я все решил. И я знал, что так будет правильно и хорошо.

Когда в день нашего бегства из Египта госпожа моя отдала дочери свой браслет — браслет, который до того не могла снять, и я тоже сумел снять свой, что был до того частью меня, как моя собственная кожа, стало ясно: отныне, выполняя волю моей госпожи, я могу рассчитывать только на себя. Божественного дара огня и бессмертия, а с ними непобедимости, у меня больше нет.

Потому ныне все, кто дороги моему сердцу, уходят, а я остаюсь, чтобы защитить их. Чтобы никто не пошел больше по их следу.

И даже дочь госпожи поняла, что так надо, и смирилась. Только вздохнула:

— Постарайся выжить. Я сберегу твоюкровь, —сказала мне та, чье благополучие ныне было смыслом моего существования, и бросила взгляд на двух мальчишек, что стояли подле своей матери, держась за ее юбки. — Когда все закончится, поезжай вКархемиш. Найдешь нас там. Мы будем ждать тебя.

В Кархемиш, богатый торговый город в Ханни, придумал увезти ее муж — не самый знатный и не самый богатый, но заботливый и готовый оберегать упавшее ему в ладони сокровище. Всякий раз, когда названная дочь моя украдкой бросала на него взгляд, её щеки наливались румянцем, а в глазах появлялся счастливый блеск. Что до знатности и богатства… госпожа моя позаботилась о том, чтобы ее дитя могло не тревожиться о богатстве будущего мужа. Знатность же… Помнится, был у нее жених, равный ей в знатности. Да.

От него и бежала она из Кермы, не считаясь с убытками.

Караван уходил в ночь — так больше удастся пройти до того, как на небосклон поднимется око Амона и на землю обрушится изнуряющая жара, так меньше глаз увидит, куда двинется вереница верблюдов.

Караван уходил, а я оставался.

Уезжая, дочьмоей возлюбленной госпожи не брала с собой многого: отъезд двух женщин и детей следовало сохранить в тайности. И оттого дом, обжитый за пять лет, выглядит не разоренным, почти жилым. Рабы, убранство, утварь…

Супруг моей названной дочери, покинувший город с отрядом верных людей заранее, а перед тем пустивший слухи о долгой торговой поездке, присоединится к каравану в дневном переходе от Кермы, и, запутав следы бегства, доставит свою драгоценную супругу к их новому дому.