А потом была та командировка - чёрная метка в их общей истории. После неё Хонуги вернулся другим: в нём будто прорвалась какая-то неведомая сила, он стал смелее, увереннее, будто нашёл источник, питающий его изнутри. И за этим неизбежно последовал карьерный рост - блестящий, стремительный, вызывающий восхищение. Но для Аруэла этот успех теперь отдавался горечью, въедался в душу, как едкий дым. Каждое слово, которым он делился, было пропитано этой горечью - она сочилась сквозь паузы, оседала на ресницах, тяжелела в воздухе.
- Знал бы я, Анита, какой ценой всё это ему досталось, - с сожалением, почти со стыдом, произнёс он, и голос его дрогнул, будто сам он рушился изнутри, - Я бы удержал его, не дал сделать этот шаг. Был бы рядом… Понимаете?
- Понимаю, - честно ответила я, и перед глазами тут же вспыхнула та сцена: лорд Гехаррен, его искажённое яростью лицо, занесённая рука, мгновение, когда мир сузился до одного крика. В груди защемило, и я вдруг осознала, как близко стояла к той же пропасти, - У моего друга хватило сил попросить о помощи, а мне - остановить его в критический момент. Если бы не это… я не знаю, к чему бы всё привело. Может, сейчас бы на вашем месте была я. Наверное, ужасно - не понимать, что происходит с близким человеком. Когда он улыбчив, доброжелателен, но что внутри - известно лишь ему самому.
В груди снова защемило, но теперь уже не от чужой боли, а от своей собственной. О ком я говорю? Не о себе ли? Карьера, успех, узнаваемость, деньги - всё это блестело, как позолота на треснувшем сосуде. А внутри - пустота, звенящая, холодная. Каждый мой шедевр был рождён из тьмы и хаоса, выжат из боли, как сок из перезревших плодов. И опять же... почему меня не старались удержать, по-настоящему? Не хватило сил ни у них, ни у меня? Или все просто боялись заглянуть в эту тьму, отводили глаза, делая вид, что не замечают трещин? Я понимаю, что зависимость была моим осознанным выбором, мне казалось, что дальше света нет... Но и руку мне не протягивали. Только внушали, что я не такая, больная, некозистая, неправильная и указывали, куда мне пойти за помощью. Меня не запирали в ванной, не связывали и не отвозили к какой-нибудь бабке-травнице. Силы духа не хватало ни у кого... кроме Аскела, который заметив лишь намек на зависимость сразу все перечеркнул. Я тоже могла стать выше, посмотреть на себя в зеркало и ударить кулаком по столу, но опоры не было ни в чем: ни в себе, ни в близких. Я так искала любовь... Даже мой племянник, к которому я питала такое неподдельное обожание. Почему? Да потому что он не видил во мне глупую наркоманку. Он видил тетю, с которой весело, которая согласиться на мороженое в качестве ужина и не расскажет никому тайн и секрктов. Маленький мальчик был для меня тем островком любви, искренности и честности, который меня хоть как-то удерживал на плаву.