Здесь, внутри себя, он остался совсем ОДИН! У него словно вживую оторвали ЧАСТЬ его, оставив неполным, полупустым, неполноценным.

— Рафи? Проклятье, ты где? Рафи? Ответь!

Совершенно ОДИН он бежал в бесконечном полумраке, шарахаясь от каждой тени. Кричал, захлебываясь и хрипя, пытаясь дозваться до своего второго «Я». Только никто не отзывался. Его вопли, словно проваливались в бездну, оставляя за собой лишь пустоту.

— Рафи, черт тебя дери⁈ — дергаясь, юнец резко открывал глаза и смотрел невидящим взглядом в потолок, так ни на что и не реагируя. Стоявшие рядом сестрички вздрагивали, жутко пугаясь такого. Но через какое-то время тот закрывал и вновь проваливался в беспамятство. — Где ты? Отзовись!

И в какой-то момент все прекратилось. Изгибающееся тело вдруг распрямилось и застыло в одном положении, как испустивший последний вздох покойник. Изменившийся в лице доктор, что стоял в дверях, сразу же подбежал к кровати и стал щупать пульс. Решил, что отстрадал, бедолага.

Но паренек был жив. А пластом свалился лишь потому, что вдруг понял: он не только потерял часть себя, но и, вообще, не помнил себя. Кто он? Или что он? В конце концов, зачем он? Вместо ответов было лишь мутное марево.

— Я же есть… Я точно есть… Меня не может не быть… — после недолгого молчания вновь стали раздаваться его невнятные бормотания. — Я знаю, кто я… Я это…

Едва пытался вспомнить что-то о себе, сразу же впадал в ступор. Вновь пустота вместо ответов и подступавшие бесконечные ответы.

— Я это… Я… человек.

Внутри вдруг всплыл первый спасительный круг, ставший для него ориентиром, привязкой для сознания. Он человек! Он живое существо! Значит, он существует!

— Человек… Человек… Человек мужчина?

В сознании, словно в тумане, появился новый ориентир, за который он тут же ухватился «всеми руками и ногами».

В палате же к его бормотаниям уже и не прислушивались, считая их бредом. Сестрички — две измученные дамы в возрасте — уже и всплакнуть успели, «хороня» парнишку.

— Мужчина… Я мужчина…

А это осознание словно «повернуло кран», открывая доступ к воспоминаниям, пусть и обрывочным, схематичным и малопонятным, но все же воспоминаниям.

И его личность, наконец, начала медленно, буквально по кусочкам, собираться в нечто целое, понятное. В сознании один за другим всплывали смазанные лица, обрывки голосом, ощущения и эмоции, превращаясь в огромный винегрет по имени… Рафаэль!

— Рафаэль… Значит, я тоже Рафи.

Он вспомнил, что в другой жизни его точно звали Рафаэлем. Правда, вспоминались и другие имена, почему-то вызывавшие у него стойкое чувство теплоты и принятия.