У меня, то есть у Звягинцева, всегда была прожорливая совесть. А после перерождения я окончательно укрепился в вере, что деньги с собой в могилу не унесешь, и на некоторые вещи взгляд поменялся. Меня вернули для того, чтобы я делал, что хотел. А хочу я, получается, правильных и нужных вещей. Когда на своей шкуре испытываешь конечность жизни, на многие вещи начинаешь смотреть по-другому, учишься ценить настоящее.

Эта команда — моя. Каждый вложил в нее немного себя, я — тоже. Уйду-то я в чужое, где нужно принимать чужие правила, растворяться и подстраиваться. Да, глупость, да, блажь. Все меняют команды, но я перестану быть собой, если сделаю это.

Погосян задумался и выдал:

— Это как с бабами. Главное — не привязываться. Привязался — пропал. Но ведь если чисто за бабло, кхм, без любви, то от души играть не получится и оргазм не тот.

— Ого, — вскинул брови Микроб. — Мика никак влюбился!

Погосян шумно и протяжно вздохнул и ничего не ответил.

— Так что делать будем? — спросил Клык, достал телефон, повертел в руках и спрятал.

— А ты зачем пришел? — спросил я. — Тебе ж пофиг, лишь бы платили.

Он поерзал и ответил:

— Я с вами.

— Будешь звонить? — спросил Микроб и вздохнул. — Это твой шанс, мы-то там нафиг не уперлись.

— Ну, позвоню, ну свалю — и что это изменит? Везде ведь одно и то же. Но добавится еще коллектив, новые люди, к которым надо притираться, бороться за свое место под солнцем.

— И это… Тирликас. Может, он уйдет, а? — продолжал искать выход Микроб. — Давайте заявление напишем, что отказываемся играть, пока он наш директор. Забастовку объявим!

Я собрался сказать, что он бээровец и не просто так к нам приставлен, но ощутил, что нельзя, словно невидимая рука горло сжала.

— Он кагэбэшник бывший, от него так просто не избавиться.

— Бывших не бывает, — буркнул Клыков.

— Но они тоже смертны, — мечтательно протянул Микроб.

— Так что — назад? — спросил Клык. — Послушаем, что там Саныч решил.

У всех у нас на четыре голоса пикнули телефоны. Это пришло сообщение от Димидко. «Парни, возвращайтесь. Обсудим. Он ушел».

Мы переглянулись, и я поднялся, уронив:

— От себя не сбежишь.

Микроб пропел:

— На ржавых латах проступает кровь, дурак высокомерно вздернул бровь. — И встал.

Погосян тоже высказал свое мнение:

— Взяточники не заинтересованы, чтобы мы шумели. Может, не так все и плохо, Саныч ведь тоже не хотел прогибаться, видели, какой он расстроенный? Может, его просто надо поддержать?

— Пошлем всех на хрен! — Микроб припечатал кулак к ладони.

Подумалось, что визитку выкидывать не стоит. Уйду, если станет невыносимо, а пока ведь ничего такого страшного, мы действительно в праве отказаться.