Рядом с ней была тьма.

Густое живое присутствие которое давило не на тело а на что-то глубже — она скосила взгляд и увидела тень в форме человека, клубящуюся вокруг него, скрывающую черты так плотно что ничего нельзя было разобрать, только силуэт, высокий и неподвижный, и он сидел рядом с ней так словно этот зал и этот шум не имели к нему никакого отношения.

— За Императора! За союз! За императрицу!

Кубки поднялись.

Мириэль смотрела прямо перед собой — на свечи, на еду которую не ела, на собственные руки в перчатках с золотыми браслетами — и мир снова начал гаснуть.

Потом её несли.

Потолок двигался над ней — тёмный камень, редкие факелы, длинные коридоры — и держали легко, совсем легко, как будто она ничего весила, и голова лежала на чьей-то широкой твёрдой груди, и под тканью медленно и ровно билось сердце, спокойное как у того кто никогда никуда не торопится, и тепло шло сквозь ткань — живое, настоящее, и она вдруг поняла что это единственное тёплое за весь этот день, с того самого момента когда коснулась холодных пальцев Лианны.

Эта мысль прорезала вату, она попыталась поднять руку — и темнота накрыла снова.

Следующее пробуждение принесло боль.

Резкую, настоящую, от которой не спрячешься и обратно в темноту не уйдёшь — плечи, бок, запястья где браслеты натёрли кожу до сырости. Мириэль вдохнула — воздух был тяжёлым, пряным, незнакомым — и с трудом открыла глаза.

Потолок высокий и тёмный, балдахин над головой из тяжёлой красной ткани, стены тёмный камень и бордовый бархат, факелы в кованых держателях. Всё красное, всё тёмное, всё чужое — и она лежала на огромной кровати, слишком большой, и рядом никого.

Выдохнула — и это маленькое облегчение умерло когда она опустила взгляд.

Белое платье. Тонкое, прозрачное, почти невесомое — то которое надевают для брачной ночи. На простынях тёмные пятна.

Она смотрела на них долго — слишком долго — и разум складывал это всё вместе медленно и неотвратимо, платье и пятна и боль в теле и огромную кровать в красных покоях, складывал как складывают приговор, и холод прошёл по ней снизу вверх, от пяток до затылка, и руки начали дрожать — от чего-то для чего не было названия ни на одном из языков которым её учили.

Пока мать поила её эликсиром и стражники держали за руки — всё уже было решено, совершено, закреплено так что не вырвешь и не перепишешь, и за дверью раздались голоса:

— Ритуал завершён.

— Её нужно подготовить к утреннему представлению двору.

Мириэль смотрела на дверь. Потом на браслеты. Потом огляделась — и увидела балкон, высокие двери приоткрытые в ночь, и за ними шумел ветер и шептали деревья, и воздух там был тёмным и живым, и там не было ни красных стен, ни чужой постели, ни голосов.