«Так… он тоже системный? Как и все остальные? Кроме Капризовой, Уса и… моей сестры?»

Я смотрел на карту и не видел ничего. Шестьдесят четыре зелёные точки, разбросанные по миру, как крапины на простыне. Ни системы, ни логики, ни связи. Хаос в чистом виде.

И всё же…

Что-то было не так.

— Это не все разломы, — сказал я.

Сеченов моргнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, но он быстро взял себя в руки.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что вы показываете мне точки и говорите, что это «все разломы, которые открылись за двое суток». Но это не все. Это те, которые вы заметили. Те, которые зафиксировали ваши инструменты. А есть те, которые вы не заметили.

— Мы используем самую совершенную систему мониторинга в мире, — Сеченов чуть повысил голос. — Спутники, датчики, системное восприятие способных в каждом регионе. Мы фиксируем девяносто восемь целых семь десятых процента всех аномальных событий.

— Девяносто восемь и семь десятых, — я кивнул. — Значит, один и три десятых процента вы не фиксируете. Один и три десятых от шестидесяти четырёх — это примерно ноль целых восемь десятых разлома. Меньше одного. Почти ничего, правда?

Сеченов не ответил. Он смотрел на меня так, будто я задал вопрос-ловушку и он не знал, куда она ведёт.

— Но это если считать от зафиксированных, — продолжил я. — А если считать от реальных? Если реальные — это не шестьдесят четыре, а, скажем, сто? Или двести? Тогда один и три десятых процента — это уже один-три разлома. А если реальных — тысяча? Тогда ваш «незамеченный» процент — тринадцать разломов. Тринадцать разломов, о которых вы не знаете. Тринадцать разломов, из которых могут выходить твари прямо сейчас, пока вы стоите в моём холле и показываете мне красивые карты на планшете.

Тишина в моей голове захихикал. По-настоящему, с удовольствием, как школьник, который видит, как учитель попадает в неловкую ситуацию.

«Хорошо отделал, — прошептал он. — Не грубо, не агрессивно, но достаточно жёстко, чтобы он понял: ты не идиот, которого можно водить за нос красивыми графиками».

Сеченов посмотрел на Игнатия. Игнатий посмотрел на Сеченова. Их взгляды встретились, и я увидел что-то, чего не ожидал: согласие. Они согласились. Не с тем, что я сказал, а с тем, что я имел право это сказать. Что я был достаточно важен, чтобы с мной спорить, и достаточно умён, чтобы спорить осмысленно.

— Ты прав, — Сеченов убрал планшет в карман. — Мы не фиксируем всё. Мы не можем фиксировать всё. Никто не может. Но мы фиксируем достаточно, чтобы видеть тенденцию. И тенденция — не в пользу человечества.