Короче, резюмируя: из того, что можно забрать с собой, в ящиках я нашёл только хуёвые мысли о том, что ебашить мне сегодня обратно на своих двоих, замерзая от холода. Ну, хоть бананов пожру…
Пока жрал бананы, которые оказались очень свежими, несколько раз обошёл помещение, но не нашёл ни дверей, ни стыков, ни чего-либо, что указывало бы на наличие прохода куда-то ещё. Складывалось впечатление, что я попал в ёбаный лесной ящик для хранения еды и научной странной ебанины. Может, козлоёблые не хотели хранить это всё под открытым небом? Типа, боялись, что зверьё растащит? Хуйня: зверьё, конечно, может спиздить яблоки, но нахуя им ноутбуки? Да и вообще, нахуй всё это ныкать в лесу, за пятьдесят километров от дороги?
Стоп. Может быть, это…
Вылез на поверхность и огляделся. Ну точно, блять, вытоптанная тропа не кончается тут, просто сильно сужается. Словно до сюда груз тащила толпа из сорока человек, а дальше заёбывалась только парочка неудачников.
Так, блять, сейчас сыграю в детектива. Козлоёблые притаскивают сюда ящики с разной хуйнёй и меняют на ящики с другой разной хуйнёй. Видимо, обмен происходит тут. Что козлоёблым может понадобиться в лесу и ради чего они проебашат пятьдесят километров? Хуй знает. Раз хуй знает, значит в уравнении это будет неизвестным, то есть X. Получаем уравнение: козлоёблые минус ящики с хавчиком и научным говном, равноX. Не знаю нахуя я это уравнение придумал, так что просто пойду дальше по тропинке и посмотрю, кто там живёт. Только захвачу ещё бананов. Развернулся, взял с кровати кожаный пояс с ножами – в ножнах их было семнадцать: одно место было пустым. Сука, надо его найти.... Отложил пояс, поднял подушку, прощупал одеяло – нету.
Услышал за спиной скрип двери, резко обернулся. В дверях тесной комнатушки стояла голая тощая старуха с кучей грубо пришитых к телу отрубленных синюшного цвета рук. Хотя, не только пришитых: тут были ещё и гвозди – видимо, она вбила их прямо себе в рёбра и примотала к гвоздям некоторые нитки, чтобы руки не висели на одной лишь её и без того обвисшей от старости коже. Руки эти безвольно болтались – шевелить ими она, разумеется, не могла, – но додумалась примотать к ладоням синей изолентой разномастные ножи. Старуху колотило ознобом: плоть вокруг швов и вокруг хуй пойми откуда взявшихся многочисленных резанных ран на ногах, гнила, – жить бабуле явно осталось недолго. Среди ножей я узнал один… Его-то я, блять, и искал.
– Оплодотвори многорукую Сестру Боли или умри страшной смертью от тысяч кровоточащих ран, оставленных её кинжалами… – просипела старуха, смотря на меня ничего не выражающими подёрнутыми беленой глазами. – Ей нужен сын, чтобы съесть его или дочь, чтобы забрать себе её руки…