Если отбросить все это, я понятия не имею, что, черт возьми, делать с ребенком. Нет, конечно, я иногда вожу девчонок в парк и укладываю их спать по просьбе Лиама. Но быть дядей Ридом — это совсем не то же самое, что нести за ребенка полноценную ответственность двадцать четыре на семь. Быть родителем — значит, что ты и толькоты отвечаешь за то, вырастет ли твой ребенок достойным человеком, и если это не самое давящее и ошеломляющее чувство в чертовом мире, то я не знаю, что тогда.

Вот почему последние три часа я прокручиваю в голове все возможные сценарии. Я не из тех парней, кто принимает опрометчивые решения, а понимание того, что на весах лежит жизнь ребенка... честно говоря, это взрывает мне мозг.

Что если я все испорчу? Что если я стану худшим родителем в истории... как мой отец? Что если я превращусь именно в то, что больше всего ненавидел в нем? В того, кто сбежал при первых признаках трудностей. Кто не был готов взять на себя обязательства родителя.

Это ведь не собака, которую можно вернуть в приют, откуда взял.

Это ребенок. Живой, дышащий ребенок, выживание которого будет зависеть от меня. Которому придется расти и становиться мужчиной, перенимая все то, чему меня учила мать.

Это изменит всю мою оставшуюся жизнь.

Два варианта: да или нет.

И любой из них определит траекторию моего будущего. И его тоже.

— Я знаю, что тебе нелегко, милый. Но, если это тебя хоть немного утешит, я думаю, ты справился бы потрясающе... с ролью его опекуна. — Мама смотрит на меня и слегка улыбается. Я сижу между ней и Эмери на диване, который прогибается под весом нас троих.

В этом вся моя мама. Ей плевать, что я профессиональный хоккеист с многомиллионным контрактом и мог бы полностью сменить ей этот дом и купить еще кучу всего в придачу. Она говорит, что этот старый, потрепанный диван — место, где создавались воспоминания. Как и весь остальной ее маленький, оформленный в загородном стиле домик, в котором прошло мое детство. В детстве у нас было немногое. Не после того, как ушел Роберт.

Конечно, он платил маме алименты, и это помогало, но растить двоих детей, выплачивать ипотеку, счета, кредит за машину... для нее это было тяжело. Не говоря уже о том, что мне постоянно нужна была новая экипировка, а Эмери занималась танцами, черлидингом и еще пятьюдесятью другими внеклассными активностями. Это не имело значения; мама каким-то образом находила выход и никогда не давала нам понять, что ей тяжело. Только когда мы подросли.

Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что в уголках ее глаз собирались тревожные морщинки, когда она выкладывала деньги за вещи, которые на самом деле не могла себе позволить. И все ради нас. Мне хочется подарить ей весь мир, потому что она самоотверженно жертвовала собой ради нас.