— Холланд, — снова стонет он, но на этот раз как-то более низко и хрипло. Его глаза крепко зажмурены, а дыхание становится тяжелым.

— Ты сломал ногу? Или руки? О боже, ты ходить-то можешь? — паникую я. Мои руки снова и снова блуждают по его телу в поисках травм. Но под пальцами нет ничего, кроме твердых, напряженных мышц.

— Перестань.

Я мгновенно замираю.

Рид приподнимается на локтях и смотрит на меня снизу вверх.

— Со мной точно все будет не в порядке, если ты продолжишь меня трогать.

Охренеть . Мой взгляд испуганно падает чуть ниже, туда, где он пытается поправиться, а затем снова взлетает к его лицу. О боже, Рид заводится от моих прикосновений.Иисусе, Холланд, твои руки сейчас практически у него на ширинке.

Я резко отдергиваю ладони и бормочу:

— Прости.

Хотя на самом деле мне ни капли не жаль. Ну, разве что совсем чуть-чуть, потому что теперь мне безумно неловко. Щеки просто пылают.

— Я почти уверен, что твоя драгоценная «Гордость и предубеждение» разминулась с моим достоинством всего на полсантиметра. — Он поднимает книгу, лежавшую у него на животе.

После этих слов я запрокидываю голову и разражаюсь громким, абсолютно не грациозным смехом — со всхлипами, хрюканьем и слезами. Я оседаю на колени прямо на пол, обхватив руками живот от одной только мысли о том, что Рида Дэвидсона чуть не покалечил классический роман.

— О боже, это самое смешное, что я слышала в жизни, — выдавливаю я сквозь смех.

— Да ну? Тебе смешно, что я из-за книги чуть члена не лишился, Холланд? — В его голосе звучит ирония, но сами слова производят противоположный эффект. И именно в этот момент я осознаю, насколько близко мы находимся друг к другу. В этой суматохе мы оказались так рядом, что я чувствую его частое, прерывистое дыхание. И я не знаю, вызвано ли это упавшей полкой или тем, что он испытывает сейчас то же самое, что и я.

Его глубокие карие глаза пристально смотрят на меня, и я внезапно чувствую себя беззащитной. Открытой. Обнаженной.

Словно выставленной напоказ перед Ридом Дэвидсоном.

— Холланд, — хрипло, на выдохе шепчет он мое имя, и впервые мне кажется, что он чувствует то же, что и я. Я слышу эту мучительную нотку в его голосе. Ту же нерешительность, которую испытываю я сама, но втайне мечтаю отбросить; то же желание, с которым я жду его поцелуя, пока он понимает, что не должен этого делать.

Что нам нельзя.

Я заправляю выбившийся локон за ухо и отвожу взгляд, потому что интенсивность его глаз прожигает меня до самого нутра.

— Черт, какая же ты красивая.

Сердце начинает бешено колотиться в груди, я не понимаю, что происходит, но я слишком эгоистична, чтобы это прекратить. От его слов по телу пробегает дрожь — сладостный огонь, зарождающийся где-то в животе и обжигает все до самого чувствительного местечка между бедер.