Пролог
Пролог
Закат плавил пшеницу в медь. Я стояла посреди поля и впервые за долгое время ни о чём не думала. Просто дышала.
Льняная рубашка прилипла к спине — час назад я таскала вёдра с водой для полива, и ткань до сих пор не просохла. Джинсы в жёлтой пыльце, на коленях — тёмные пятна от травы. Хвост растрепался, волосы пахли сеном, дымом бани и ещё чем-то неуловимым — наверное, самим летом. Кожа на скулах горела. Солнце за день выцеловало меня без спроса, и я представила, как завтра в зеркале увижу новый оттенок красноты — не тот благородный румянец за пятнадцать тысяч у косметолога, а дурацкий крестьянский ожог.
Я вертела в пальцах колосок и улыбалась.
Неделя. Чёртова неделя в этой глуши, а я стою, как дура, и улыбаюсь. Ладони перестали болеть — мозоли сошли, оставив тонкие полоски новой розовой кожи. Я провела по ним большим пальцем и вдруг вспомнила свои руки трёхнедельной давности: идеальный миндаль ногтей, покрытие от которого глаз не оторвать, кольцо с сапфиром — бабушкино, единственная вещь, которая не продаётся ни за какие деньги. Теперь ногти были короткими и грязными, а кольцо я сняла в первый же день, чтобы не потерять. Оно лежало в кармане джинсов и грело бедро всякий раз, когда я о нём вспоминала.
В кармане завибрировало. Я машинально сунула туда руку, но нащупала только кольцо. Не телефон. Хорошо. Потому что если бы это был он, я бы уже открыла уведомления — увидела бы ещё одно сообщение от Марата, с его вечной ухмылкой в каждой букве:
«Ну что, Ангелина, как тебе деревенский рай? Не скучаешь по цивилизации?»
Я не отвечала ему уже три дня. Это был рекорд. Пусть думает что хочет. Пусть думает, что я сломалась. Что я вот-вот позвоню и завою: «Забери меня отсюда!» А я стою в поле и улыбаюсь.
За спиной щёлкнул затвор.
Я вздрогнула и обернулась. Иван стоял в десяти шагах. Босой, в одних только старых штанах, низко сидящих на бёдрах. Мокрый — только что умывался из бадьи у сарая, вода ещё блестела на плечах, собиралась каплями на ключицах, стекала вниз по животу. Я проследила взглядом мокрую дорожку — от шеи до пояса — и почувствовала, как к щекам прилила кровь.
Господи, Ангелина. Возьми себя в руки.
— Ты что делаешь? — голос прозвучал сипло, как с похмелья. — Я не готова…
Он не опустил камеру. Массивный чёрный фотоаппарат с длинным объективом — единственная вещь в этой деревне, которая выглядела дорого. Кроме, пожалуй, моего телефона. И ещё его чёртовой старинной машины пятьдесят шестого года, чёрного цвета, которую он собрал по винтикам и которая стоила бы в Москве целое состояние, если бы он согласился её продать.