Я закрыла рот.

Взяла тряпку.

И начала драить.

Пена въелась в чугун — прикипела, засохла, влипла в каждую неровность. Масляные пятна — в щелях конфорок. Я тёрла и тёрла, сдирая маникюр, срывая ногти, обжигая пальцы о горячий металл. И с каждым движением внутри меня что-то лопалось. Не драматично, не красиво — просто лопалось, как старая резина.

Это было самое ужасное утро в моей жизни.

Не самое страшное — я не тонула, не падала с высоты, не теряла близких. Не самое драматичное — никто не умирал, никто не предавал. Просто самое унизительно-бытовое. Самое бессмысленное. Самое бесконечно-грязное утро. Утро, в котором я, Ангелина, королева контента, хозяйка двухсот тысяч подписчиков, стояла на коленях перед чугунной плитой и тёрла пригоревший кофе тряпкой, которую, кажется, до меня использовали для мытья пола.

Когда я закончила, руки дрожали. Я села на лавку, налила в кофе молока из банки — парного, густого, с жирной пенкой, — сделала глоток и чуть не выплюнула.

— Фу!

Вкус был тёплым, плотным, сладковато-жирным. Но главное — он был… живым. Я не знала, как ещё это объяснить. Молоко имело вкус. Настоящий, насыщенный, травянистый, с оттенком сена и коровьего пота. Не то, что из тетрапака, стерильное, мёртвое.

— Что это за молоко? — спросила я, давясь и одновременно делая ещё глоток.

Иван поднял одну бровь:

— Парное. От Зорьки. Утром доили.

— А миндальное у вас есть?

Он посмотрел на меня.

Он просто посмотрел. Но в этом взгляде было столько всего: и «ты серьёзно?», и «ты издеваешься?», и «какого чёрта ты вообще делаешь в моём доме?». Миндальное молоко, кажется, умерло где-то в моей груди, сжалось и больше никогда не возродится. Я вздохнула и сделала ещё глоток.

Странно. Если не ждать привычной сладости, если не сравнивать с латте из кофейни за пятьсот рублей — кофе был густым, горьким, плотным. И молоко, оказывается, не перебивало его, а обволакивало. Смягчало горечь, не убивая её. Я выпила всю кружку до дна. Потом сварила вторую.

— Ещё каша осталась, — сказал Иван.

Я молча протянула миску.

Я съела кашу. Без сахара. Без ягод годжи. Без гранолы. Без семян чиа. Просто пшёнка, масло, соль. И наелась. И впервые за много лет — возможно, за всю взрослую жизнь — я почувствовала вкус еды. Не текстуру, не калории, не белок и жиры, а вкус. Настоящий, земляной, простой.

Как только последняя ложка опустела, Иван произнёс:

— Поехали за твоим чемоданом.

Я молча кивнула, поднялась из-за стола, одёрнула рукава.

Машина встретила нас запахом ещё до того, как Иван повернул ключ в замке зажигания.

Чёрный старичок, обшарпанный, с вмятинами на крыльях и горой рыжиков, проступающей сквозь краску, — катил по просёлочной дороге. Колёса подпрыгивали на ухабах, подвеска скрипела и стонала, и каждый толчок отдавался в позвоночнике. В салоне пахло бензином, старой кожей, табаком и мокрой собакой — хотя собака осталась у крыльца, провожая нас тоскливым взглядом.