Он не ответил. Но повернул голову и посмотрел на меня — не холодно, не разочарованно. Просто смотрел. И я продолжала. Слова лились сами, как вода из ковша:

— Я всегда снимала свою квартиру. Я снимала свои завтраки. Свой спортзал. Свой шкаф. Свои мысли выгружала в сторис до того, как они у меня самой оформлялись. Я не знала, где заканчиваюсь я и начинается блог. А здесь… здесь нет блога. И я вдруг поняла, что я — просто Ангелина. У меня нет охватов. Нет лайков. Я дою козу и говорю с петухом. И я не знаю, нравлюсь ли я себе такой. Я не знаю, кто я без камеры.

— А мне — нравишься, — сказал он.

Тихо. Спокойно. Как будто констатировал факт погоды. И я замерла с кружкой у губ. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и тёплые одновременно.

— Не как… городская или блогер. Как человек. Ты суп варить не умеешь, печь топить не умеешь, зато салат из авокадо сделала, и Борька тебя выбрал. Он дураков не выбирает.

Я фыркнула — и тут же почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Не обида. Не горе. Что-то другое. Что-то, чему я не знала названия.

— Вы странный человек, Иван Степанович, — проговорила я, и голос мой дрожал. — Вы колете дрова, спите по четыре часа и играете по ночам на гитаре так, что у меня мурашки по коже. А я думала, вы просто лесник.

— А я и есть лесник, — он усмехнулся. — Только лес у меня разный.

Мы пили чай. Смородина таяла на языке. Рядом с ним было тепло — не от самовара, а от него самого. И я вдруг поймала себя на том, что мне не хочется, чтобы этот вечер кончался.

Звёзды высыпали на небо, как рассыпанный рис. Где-то в траве застрекотал сверчок. Иван молча смотрел вперёд, и я смотрела туда же — в темноту, где заканчивался двор и начинался лес. И впервые за долгое время мне не хотелось убегать. Не хотелось снимать. Не хотелось ничего, кроме как сидеть здесь, пить чай и слушать, как он дышит.

Я гнала эти мысли. Усилием воли. Напоминала себе: ты уедешь. Ты снимешь проект и уедешь. Ты не будешь влюбляться в человека, который называет твои асаны «крючками и загогулинами».

Но влюблённость не спрашивает. Она прорастает, как трава сквозь бетон, — бесшумно, неотвратимо. И я сидела на крыльце, пила чай и чувствовала, как внутри распускается что-то тёплое, запретное, пугающее.

Он встал, собрал кружки.

— Завтра уеду на весь день. Ты одна. Камера твоя — дело твоё. Но дом мой прошу не снимать. Договорились?

— Договорились.

Он кивнул и ушёл в свою часть дома. А я осталась на крыльце и смотрела на звёзды, уже яркие, крупные, — здесь они висели низко, казалось, можно протянуть руку и сорвать.