«Пари закрыто. Ты уволена».

Я сидела на полу, прижавшись спиной к лавке, и перечитывала эти слова снова и снова, пока буквы не поплыли перед глазами. Лицо онемело. Я сжала телефон так, что экран треснул, — мелкая паутинка разбежалась по дисплею, и я смотрела на эту трещину, чувствуя, как внутри всё обрывается. И тогда, в темноте, я прошептала:

— Я выйду за тебя замуж, коровник.

Я услышала, как Иван вздохнул во сне. И тихо добавила:

— Шучу. Или нет…

Я не знала. Я правда не знала.

Ещё утром Иван подал мне кружку с чаем и мне сказал:

— Хозяйничаешь, — он ухмылялся, но в глазах было что-то тёплое, почти нежное. — Прямо как жена.

Я взяла кружку, сделала глоток — горячий, терпкий, с привкусом смородины. Посмотрела на него поверх ободка. Сердце колотилось где-то в горле.

— А что, если и так? — сказала я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидала.

Он поперхнулся. Чай пролился на рубашку, но он даже не заметил. Он просто смотрел на меня — долго, пристально, так, что я почувствовала, как краснею от корней волос до кончиков пальцев. И вдруг я поняла: я не шучу. Совсем не шучу. Каждое слово было правдой.

Месяц. Целый месяц, который перевернул всё. Я просыпалась не под будильник, а под петушиный крик — и он больше не раздражал. Наоборот, я ждала его, как ждут старого друга. Я научилась топить печь: бумага — щепки — дрова — спичка. Сначала три попытки, дым в глаза, слёзы от злости. Потом — ровное, жаркое пламя, и чувство гордости, от которого хотелось обнять весь мир. Каждый вечер Иван приносил мне чай со смородиной, и мы сидели на крыльце, и он рассказывал про лес: про то, как лось выходил на поляну, как лиса утащила курицу, как он ловил щуку в реке, и та была с его руку. Я слушала, прижавшись плечом к его плечу, и чувствовала, как внутри разливается покой.

А я рассказывала ему про свою жизнь. Про Дубай, где солнце плавит асфальт. Про пентхаус на сорок пятом этаже, где пахнет хлоркой и деньгами. Про эфиры, про лайки, про то, как однажды забыла текст во время прямого включения и целую минуту просто молчала в камеру. Два миллиона зрителей смотрели, как я открываю и закрываю рот, а я не могла выдавить ни слова. Он слушал, не перебивая, а потом вдруг рассмеялся — низко, раскатисто, от души. И я рассмеялась вместе с ним, и смех его был лучшей наградой. Лучше всех лайков, всех донатов, всех контрактов.

А потом была та ночь, когда сработал вертолёт.

Всё это я вспоминала теперь, стоя на крыльце, глядя, как Иван проснулся на лавке. Он потянулся и поднял на меня глаза.

— Я должна тебе кое-что сказать, — тихо проговорила я.