Иван сидел напротив. Увидел меня — и встал. Слишком резко. Слишком быстро.

— Ангелина! Зоя зашла пирогов принесла. Мы просто…

— Доброе утро, — сказала я. Губы улыбались, но внутри всё сжалось в холодный ком.

Зоя посмотрела на меня открыто, без враждебности. Но именно это и было больнее: она не видела во мне соперницы. Она была здесь своей — привычной, уютной, — а я стояла в дверях, как чужая, и чувствовала себя лишней в доме, который успела полюбить.

— Я зайду позже, — сказала я, отступая. — Вы заняты.

— Ангелина, подожди! — Иван шагнул за мной.

Но я уже вышла за дверь. И побежала — не к дому, а к речке, туда, где можно было спрятаться от всех.

Я сидела у реки и смотрела на воду.

Она текла медленно, безучастно, как текла и сто лет назад, и двести, и ещё раньше — до всяких Ангелин, до всяких Зой, до всяких Иванов. И от этого становилось почему-то легче. Природа не знала моей ревности. Ей было всё равно. И это «всё равно» странным образом успокаивало.

За спиной захрустели ветки. Я обернулась.

Зоя шла по тропинке, запыхавшаяся, с узелком в руках — тем самым, из которого на кухне Ивана она доставала пироги. Платье её взмокло от росы, румянец разлился на пол-лица, коса растрепалась. Она явно бежала.

— Ангелина, постой, — выдохнула она, останавливаясь в двух шагах. — Не убегай. Я не кусаюсь.

— Я не убегаю, — сказала я, хотя именно это и делала.

Она села рядом — тяжело, шумно, как садятся уставшие люди после долгого дня.

— Я знаю, что ты думаешь, — сказала она, глядя на воду. — Что я пришла отбивать Ивана. Так?

Я молчала.

— Нет, — она покачала головой. — Я пришла попрощаться.

— Попрощаться?

— Мы с ним давно расстались. По-человечески. Я выхожу замуж. За агронома из южного села Заломбии. Хороший мужик. Свой. Понимает, что корова — это не только молоко, но и характер. Улетаю через неделю.

Она говорила просто, без рисовки, без попытки казаться лучше или хуже, чем есть. И я вдруг увидела её — настоящую. Не соперницу, не «бывшую», не деревенщину в цветастом платье. Женщину, которая пришла закрыть важную главу своей жизни.

— Я просто хотела сказать Ивану спасибо за всё, — продолжала она, — и отдать вещи его матери. Платок её, шкатулку, фотографии. Они у меня хранились, когда он уезжал за границу. А теперь я уезжаю — пусть у него будут. Семейное всё-таки.

Она замолчала. Потом повернулась ко мне и посмотрела внимательно, оценивающе — но без враждебности.

— Ты ему подходишь.

— Что?

— Ты городская, умная, красивая. А я — деревенская, простая. У нас разное счастье. Он бизнесмен хороший был, ему бы снова делом заняться. А я его на дно тащу. Одним словом, милая. Я за него рада. И за тебя рада, если ты не дура.