Я села рядом. Он не обернулся.

— Чё пришла? — буркнул он. — Опять гнуть?

— Поговорить.

— О чём? О том, что я старый дурак и жизнь просрал? Так это я без тебя знаю.

— Нет. О том, что у вас есть жена, которая вас любит. И которая попросила меня помочь.

Он дёрнул плечом.

— Степанида? Она святая. А я — конченый. Что тут поможешь.

Я помолчала. Потом заговорила — тихо, размеренно, как говорила когда-то на коучинговых сессиях для топ-менеджеров. Только без камер. Без гонорара. Просто как человек — человеку.

— Знаете, дед Павел, у меня в городе был клиент. Владелец трёх заводов. Всё у него было — деньги, власть, самолёт. А он сидел у меня в кабинете и плакал. Потому что не мог бросить пить. И знаете, что я ему сказала?

— Что?

— Что он не конченый. Что каждый день, когда он просыпается, у него есть выбор. И что этот выбор не делает его слабым или сильным. Он просто делает его человеком.

Дед Павел молчал. Его пальцы — узловатые, с тёмной каймой под ногтями — перестали теребить край фуфайки.

— Вы думаете, я не знаю, что такое — чувствовать себя лишней? — продолжала я. — Я жила в городе, где у меня были миллионы подписчиков и ни одного друга. Где я улыбалась в камеру и ревела в подушку. Где я думала, что если исчезну — никто не заметит. А потом я приехала сюда. И знаете, что я поняла?

— Что? — его голос прозвучал глухо.

— Что можно начать заново. Не с понедельника. Не с нового года. А прямо сейчас.

Он повернулся. В мутных глазах что-то дрогнуло.

— Ты, девка, странная. После твоих упражнений я уже пить не хотел. А теперь не знаю, что и думать.

— Думайте, — я улыбнулась. — Главное — не пейте.

Он долго смотрел на меня. Потом вдруг прищурился и спросил шёпотом:

— Ты не ведьма часом?

— Нет, — я засмеялась. — Просто городская.

— Ну-ну, — он хмыкнул, но в голосе уже не было прежней враждебности.

С того дня дед Павел перестал пить.

Степанида пришла ко мне через три дня, когда я полола грядки у Зинаиды. Встала молча рядом и сунула в руки узелок — в нём оказались сушёные травы, те самые, «для любви и от тоски», только свежие, пахнущие летом и лесом.

— Спасибо, — сказала она коротко. И добавила, прежде чем уйти: — Не знаю, что ты сделала. Но он второй день улыбается. Я его таким с похорон сына не видела.

А потом дед Павел начал приносить грибы и ягоды. По утрам я находила на крыльце корзинку — то с подберёзовиками, то с лесной клубникой, то с пучком щавеля, перевязанного травинкой. Он не стучал. Просто оставлял и уходил.

Иван увидел это одним утром. Я вышла на крыльцо, подняла корзинку, прижала к груди — и вдруг поймала его взгляд. Он стоял у сарая с топором, но не рубил. Просто смотрел. Не так, как обычно, — без усмешки, без сарказма, без вечного «ну-ну, городская». Изучающе. Пристально. Почти тепло.