Хорошая была атака. Она купила ему два удара сердца. Но на большее ее не хватило.

Миша взмыл над паром, уже в глухом коконе, сфера кристалла в три слоя, но я пошел за ним следом, не давая паузы, потому что правда, за которой мы сюда летели, была именно в этом.

Я навалился на кокон всем весом Духа. Не техникой, не хитростью, просто весом, как наваливаются плечом на дверь. Столп отдавал этот вес ровно и охотно, широкой рекой, и где-то на краю сознания я отметил, что даже не приблизился к настоящему максимуму.

Кристалл держал какое-то время. Он звенел, шел радужными разводами, по внешнему слою бежали трещины, но крошиться он отказывался. В первые секунд пять.

Я дал последнее усилие. В плече, там, где месяц назад сидел Камень, коротко стрельнуло, мышца отозвалась старой болью. Кокон смялся, как мнется ледяная корка под сапогом, внешний слой осыпался мутным крошевом, за ним не выдержали второй и третий, и в открывшийся пролом я вошел с секирой, держа ее наоборот, за лезвия. Обух коснулся его шеи и замер.

— Касание, — сказал я.

Мы висели над кипящей полосой, и пар оседал на его кристалле мелкой моросью. Миша скосил глаза на обух у своей шеи, потом на меня, потом вниз, на вскрытое море.

— Хватит, — сказал он. — Понял.

Кокон осыпался. Мы отлетели к целому льду и сели на него в двух шагах друг от друга. Лед под нами тихо потрескивал, привыкая к весу, от огромной полыньи тянуло теплом и сыростью, и пар медленно сносило ветром на восток, длинной седой гривой.

Миша молчал долго. Для него, конечно, любое молчание было обычным делом, но это молчание было другого сорта, тяжелого, и я его не перебивал. Он взял с льда кристальный осколок собственной стены, повертел, посмотрел сквозь него на пар.

— Я, когда прорвался, думал, что вот теперь-то… — сказал он наконец. — Ну, понимаешь. Шестой. Я шестой Круг, Саш. На турнире мы дрались третий против второго, и тогда третий казался потолком человеческих возможностей для нас. Но вот, прошло всего три с половиной года… Я думал, теперь-то я хотя бы увижу твою спину. Не догоню, ладно, но увижу.

Он положил осколок.

— А ты меня просто разгромил. Не побил, а уничтожил, вместе со всем, что я умею. Я даже не понял, в какой момент кончились мои варианты.

— И тебя это грузит, — сказал я.

— Грузит, — согласился он ровно. — Представь себе. Меня. Я всю жизнь был тем, кого не догнать, я в этом жил, как в удобной куртке. А теперь я бегу изо всех сил, беру за месяц то, на что у людей уходят годы, и разрыв все равно растет. И я не знаю, что с этим делать, потому что бежать быстрее я уже не могу.