Мы шли через жилое ядро, и я рассказывал. Про спальные ярусы и печные стояки в стенах. Про столовые, где кормят в три смены и где дежурная ругань у раздачи считается признаком здоровья гарнизона. Про лазарет, мимо которого мы прошли и в дверях которого пожилой лекарь вытянулся так, что у него все тело хрустнуло.

Рассказывал, по сути, то же, что месяц с небольшим назад рассказывали мне самому. Только теперь это выходило иначе, потому что за месяц успел обвыкнуться и, хотя на самом деле еще многого об этом месте не знал, вполне мог вложить в слова соответствущие эмоции.

Я знал, где что лежит и кто где спит. Знал, почему четвертый коридор зовут горелым и в какую смену лучше приходить за кипятком. Такие вещи не выучишь к приезду комиссии, они либо есть, либо нет. Старший чиновник начал кивать в такт моим ответам, а плотный переспрашивал и записывал. Гости, похоже, чувствовали, что я говорил искренне.

— Скажите, — плотный чиновник догнал нас и пошел сбоку, — а довольствие? Нормы северные, я так понимаю, полуторные, а подвоз раз в неделю. Как с хранением?

— Покажу на складах, — ответил я. — Своими глазами увидите, это лучше моих пересказов. Скажу одно: голодным у нас не сидит никто, а вот жалобы есть и всегда одни и те же. На однообразие. Мне удается ловить на вылазках дичь, но того, что я могу принести, на весь Улей не всегда хватает.

— Вы сами охотитесь⁈ — снова очень натурально восхитилась Евгения. — На территории Зверей?

— С разрешения господина коменданта, разумеется.

Морозов за спиной молчал.

Мы прошли из жилого ядра наружу, в холодные слои, и с каждым поворотом коридора воздух словно твердел. Иней тут лежал на скобах и на дверных петлях, дыхание вставало паром. Кладовщик, дед с руками грузчика, откатил перед нами ворота продовольственного склада.

Он уходил вглубь рядами: мороженые туши висели на крючьях в три яруса высоты, мешки и бочки стояли штабелями по разметке, и на каждом штабеле висела дощечка с мелом.

Плотный чиновник пошел вдоль рядов, тыкал в дощечки, сверялся с чем-то в своей памяти и, кажется, был по-настоящему счастлив. У дальней стены он остановился перед тушей, косматой, мне по плечо в холке, занимавшей отдельный ряд крючьев, и долго смотрел на нее снизу вверх.

— Это же сколько в нем? — спросил он.

— Шестьсот килограммов мяса, а то и поболее, — сказал кладовщик чуть мечтательно. — Господин Пламенев его вчера принес. Надо слить кровь, потом отдадим на кухню и будет, надеюсь, мясное рагу.

Плотный обернулся ко мне с таким лицом, что стало ясно: в его отчете эта туша займет отдельный абзац. Евгения, обнимая мой локоть, тихо, довольно засмеялась.