А третий выход был один, и я знал его еще прежде, чем додумал первые два до конца.

Увести. Оттащить тварь от Стены, в тундру, в никуда, туда, где нет ни постов, ни людей, ни одной живой души, кроме меня.

Это было почти верное самоубийство, и я понимал это так же ясно, как то, что дважды два четыре. Сразу он меня не достанет, фора у меня будет. Но фора кончится.

Рано или поздно высший меня нагонит, а когда нагонит, если все кончится не в несколько мгновений, бегство превратится в смертельные кошки-мышки, где любая ошибка будет означать гибель. Я это знал и все равно уже решил.

Страх был. Он сидел во мне холодным комом под сердцем и говорил тихим, очень разумным голосом. Что можно ведь и не лезть. Что это случайность, стечение обстоятельств.

Что если сейчас развернуться и уйти вглубь тундры прочь от Стены, или даже поспешить к Стене и вступить в бой с монстром, никто никогда не узнает, чей это был зов, и совесть можно будет как-нибудь уговорить. Голос был убедительный, но я давным-давно научился давить такие вкрадчивые увещевания.

— Агата, — сказал я, и голос вышел чужой, спокойный. — Перенеси зов. С меня… то есть на меня. Пусть высший идет не на тебя, а на меня. Сделай так, чтобы он гнался за мной.

От нее пришло смятение. Она не знала, как это делается, она никогда такого не пробовала, зов был ее нутром, а не приемом, которому можно научить.

— Мне все равно, знаешь ты или нет, — сказал я, и голос не дрогнул, я сам удивился, до чего ровно он вышел. — Ты должна. Просто сделай. Изо всех сил, Агата. Прямо сейчас.

Она испугалась высшего много сильнее, чем моей странной просьбы, и в этом была моя удача. Согласилась сразу, без спора, лишь бы отвести тварь от себя.

Я стоял и ждал, считая про себя удары сердца. Потом, примерно через минуту, от нее пришло одно короткое слово-ощущение, трудное, вымученное, которое Вирр перевел мне единственным словом. Сделала.

Я не почувствовал ровным счетом ничего.

Ни тяжести, ни холодка чужого взгляда на затылке, ничего, что дало бы знать: вот, теперь оно смотрит на тебя. Я стоял, как стоял, человек с трупом на плече посреди мерзлой равнины, и все во мне было по-прежнему. Никакой перемены.

И от этого, от того, что смерть уже, если верить Агате, развернулась в мою сторону и легла на мой след, а я не мог уловить этого ни одной жилкой, стало по-настоящему жутко. Хуже нет, чем знать, что за тобой пришли, и не чувствовать, откуда.

Верить приходилось на слово, Зверю, который сам не знал до конца, что делал. И все же я поверил, потому что другого не оставалось, а тратить последние минуты на сомнения было непозволительной роскошью. Раз Агата говорит «сделала», значит сделала, даже если я этого не чувствую. Тем хуже для меня и тем лучше для Стены.