— Хочу! Именно этого я и хочу, потому что это дешевле всего стоит!

— Я ничего не продаю, — с трудом заставил голос опуститься. — И давайте закроем этот момент раз и навсегда, чтобы не возвращаться. Если Орлам нужен Пламенев — для декабря, для Восьмого Круга, для чего вы там меня растите, — то берите Пламенева целиком. С Вирром и со всем остальным. Потому что если бы я умел сдавать своих, когда это удобно, если бы умел хитрить, строить козни и подлянки, то человека, на которого вы сейчас ставите, просто не существовало бы. Он кончился бы еще в Мильске, в первый же раз, когда сдать друга оказалось бы выгоднее, чем не сдать.

Норов молчал, и я договорил остальное, потому что оно уже шло само:

— И на будущее, чтобы вы знали заранее и не строили на меня лишних планов. В хитрых схемах против людей, про которых не доказано, что они враги, я больше не участвую. Против Кости — да, весь и до дна. Против этих ублюдков я готов на что угодно. И против всякого, кто придет за моими, — да. А травить очередного Морозова, потому что так удобнее по раскладу, — без меня. Может быть, это наивно. Может быть, однажды я за это заплачу и дорого. Но я согласен на эту цену. Потому что считаю, что только так можно достичь своей настоящей цели.

Я замолчал. И правда стало легче. Слова были сказаны Норову, но также и мне самому. Что-то, последний месяц лежавшее внутри криво, встало на место.

Норов смотрел на меня, и злость в его лице медленно сменялась усталостью.

— Вы слишком молоды, — сказал он наконец. — Я это без насмешки говорю, поверьте. Вы слишком молоды, чтобы понять: мир не спрашивает, на что мы согласны. Он работает как работает, и либо ты гнешься там, где надо согнуться, либо он тебя ломает.

— О том, как работает мир, я осведомлен неплохо. — Я выдержал его взгляд. — Вспомните, откуда я и какой мне путь пришлось пройти, чтобы вот так разговаривать с Магом Эфирной Сферы. Поверьте, меня этот мир начал ломать раньше, чем я узнал слово «несправедливость». Так что, возможно, дело в другом. Возможно, у вас однажды попросту не нашлось сил остаться под этим прессом собой. Вы согнулись и назвали это взрослостью. Но на самом деле это была простая слабость. Это не плохо. Слабым быть не плохо и не зазорно. Но я не имею права быть слабым.

Вот тут его проняло по-настоящему. Он покраснел, шагнул ко мне, вскинул руку с выставленным пальцем, и палец этот смотрел мне в грудь как ствол. Губы шевельнулись — раз, другой. Но слова не вышли.

Он опустил руку. Выдохнул тяжело, со свистом, отвернулся и какое-то время стоял ко мне спиной.