— Прерви свои поганые речи! — вскричал Лимарис. — Вальгар, заткни его!

Глава гвардейцев шагнул вперед.

— Как ты смеешь обвинять его священное величество в несправедливости⁈

Я позволил ветру взметнуться вокруг меня — и снова утихнуть. Вальгар замер, оценивая обстановку, — рефлексы бойца не давали ему сунуться под удар неизвестного и, возможно, мощного оружия. Я знал, что так будет: несмотря на умения Великого мастера (как минимум — дистанционное поражение аурой!), он уже не успел помешать Герту и Лансу при их бегстве из императорского дворца. Значит, и сейчас проявит осторожность. А может быть, если я прав, и именно Вальгар — тот самый умный военный советник Лимариса (сомнительно, он ведет себя как подчиненный, а не как руководитель марионетки на троне, но все может быть), то он заодно и не хочет непоправимых действий.

Понимает ли Вальгар, что император идет по охрененно тонкому льду. Мы с ним оба балансируем на качелях между войной и миром, между всеобщей разрухой и хаосом и выруливанием к условно светлому будущему. Но именно Лимарис первым на эти качели взобрался. Одно неверное действие — и вместе со Школами и Гильдиями Тверна он непоправимо обидит все вообще Школы и Гильдии всех провинций. Империи трудновато будет тогда уцелеть!

Возможно, Вальгар действительно рассчитывает, что нас можно обобрать, привести к демонстративной покорности — и разойтись миром? Не такая уж глупая ставка, я бы позволил ему это — если бы Лимарис так демонстративно не нарывался.

Я сказал:

— Император хочет гибели своей империи? Он нарушает тот завет, что, по вашему же мнению, создан самими богами! И по мнению нашей религии тоже, ибо мы считаем всякую законную власть данной Творцом. А именно к гибели он и приведет ее, если покажет, что произвольно может обобрать любые Школы и поставить вне закона их Пути!

Тут я слегка передергивал: Лимарис говорил только о том, чтобы запретить Путь плюшевого мишки, вовсе не Путь Дуба.

— Что если дальше он обратится против самых лояльных, императорских Школ⁈ — закончил я.

Лимарис усмехнулся. Это была неприятная, гаденькая усмешка, за которой, однако, читался страх.

— Как по-простецки! — усмехнулся он. — Как будто мои гвардейцы предадут меня из-за измышлений грязного предателя!

Но именно зрители в лице его гвардейцев заставляли его держаться за видимость «закона и обычая».

— Но я не грязный предатель, — спокойно сказал я. — И ваши гвардейцы это знают, ваше священное величество. А за ваши слова я вызываю вас на поединок чести, ибо это клевета на меня, как на главу и бойца Школы Дуба, верной императорской власти!