— Тоже мне. Стрелять не хотели… Ага, пускай больше свистят, — пробормотал он вполголоса. — Да и брешут, видать. Никого у них нет.

— Скажи ему, — я говорил спокойно, будто на занятиях по тактике, — что мы не верим. Пусть покажет пленных. Пусть выйдут к нам. Тогда поговорим.

Бижоев перевёл. Снова повисла тишина, потом Юнус закричал — быстро, захлёбываясь словами. Я не понимал ни слова, но интонации были ясны: он не согласен.

— Он кричит, что не дурак, — переводил Бижоев, и в его голосе проступило что-то похожее на испуг. — Если они покажутся, мы их сразу перестреляем. Они не выйдут. Сначала они уходят, потом уже пленные. Они скажут, где их найти.

— А мы, значит, дураки, да? — зло бросил Горохов. — Иш, умный нашелся. Они, значит, уйдут…

— Тихо ты, Дима, — шикнул я на Горохова. Потом глянул на Бижоева. — Ты ему скажи, что выбора у него нет. Мы его в клещи взяли. С одной стороны я, с другой — БТРы. Если он пленных не покажет — через полчаса от его людей только мокрое место останется.

Бижоев перевёл. Юнус ответил. И в этом ответе я услышал то, чего ждал — неуверенность. Он дрогнул. Однако наш переводчик не успел передать слова душмана. В разговор вмешался Горохов.

— Да на кой они нам сдались, прапор? — он подполз ближе, заглянул в лицо. В свете догорающего БТР его глаза блестели зло, по-волчьи. — Пленных этих? Седой тот — дух, враг. Молодой — щенок. А этих, — он мотнул головой в сторону кишлака, — упустим. Они наших жгли! Вон они, там, у БТРа лежат! Все лежат! Мертвые! И чего? Мы это им так оставим?

— Тихо, Горохов, — я похолодел голосом. — Успокойся. Твои истерики этих ребят не оживят.

— Их ничто не оживит! Зато мы можем отомстить за них, прапор! Или что? Не надо?

Я молчал. Мы с Гороховым сверлили друг друга взглядами. Бижоев между нами прижался к земле так, будто боялся, что между нами проскочит разряд и убьет его на месте.

— Не надо, я спрашиваю⁈ — зло зашипел Горохов.

— Мало ли ты здесь, на заставе, глупостей наделал, а, Дима? — спокойно спросил я, но в голосе моем звучала сталь. — Еще хочешь? Так я не дам. Сегодня мангруппа потеряла целое отделение. Хватит. Больше никто из нас здесь не умрет.

Горохов молчал. Хмурился. Даже приоткрыл рот, словно бы желая что-то сказать, но не находя слов.

— Понял меня? — Повторил я.

Он сглотнул. Выглядел старший сержант так, будто я сказал ему какую-то дикость. Будто заговорил о том, что никогда в жизни не пришло бы в голову ему самому. Потом он кратко и как-то стыдливо кивнул. Отвернулся.

— Ну и хорошо, — я кивнул тоже. Потом сказал: — Бижоев. Переводи дальше. Что он там сказал?