— Нет, Дима, — я покачал головой. — Если задачу можно выполнить с минимальной затратой сил и средств, я выполню её с минимальной затратой сил и средств.

Горохов молчал. Но я чувствовал, как он хмурится. Слышал, как гневно сопит. Он смотрел куда-то в сторону, в темноту, и молчал. Но я понимал — он не видит ничего. Не может мыслить рационально. Лишь злость и жажда ярости застелила глаза старшему сержанту.

— Смотри, как будет, Дима, — я заговорил жёстко, чеканя каждое слово. — Они выходят без оружия. Сдаются. И мы их забираем.

Он дёрнул головой, будто от удара. Потом Горохов отвёл взгляд. Засопел, как разъярённый бык, но смолчал. Я услышал, как под его пальцами хрустнуло полимерное цевьё автомата — так он сильно его сжал. Я видел, как он борется сам с собой. Как внутри него что-то ломается.

— И точка, — добавил я жёстко. — Точка. Возражения не принимаются.

Он не ответил. Только сплюнул в сторону и отвернулся. Уставился в темноту.

Я повернулся к Бижоеву.

— Переводи, — сказал я. — Скажи этому Юнусу: либо они выходят с поднятыми руками, отдают пленных и сдаются, либо через пять минут мы причешем кишлак из КПВТ. Выбирать им.

Бижоев сглотнул. Кадык его дёрнулся. Он приподнял голову и прокричал отрывистые, немного гортанно звучавшие слова в темноту. С той стороны поначалу нам ответили тишиной. Потом зазвучали приглушённые расстоянием голоса. Что-то спорили.

Я потянулся к рации. Нажал тангенту.

— Рубин-1, я дал им пять минут. Если не сдадутся — работаем по кишлаку из крупного калибра. Как поняли? Приём.

— Поняли хорошо, — отозвался Зайцев. Потом замолчал, однако в рации тихо шумела тишина. Это значило, что кнопки он не отпустил. Замкомвзвода будто бы засомневался. Спустя пару мгновений спросил: — Рубин-2, думаешь, выйдут? Приём.

— Выйдут, — сказал я в гарнитуру.

В наушнике зашипело, потом голос Зайцева — спокойный, деловитый — ответил мне с каким-то облегчением:

— Понял, Рубин-2. Если что, мы наготове.

Я убрал рацию и снова уставился в темноту. Пять минут. Триста секунд. И каждая тянулась как вечность.

* * *

Его голова гудела. Но не от ранения или контузии. Она гудела от того, что навалилось на его неокрепшие плечи. От криков, от стрельбы, от этого проклятого грохота, который до сих пор стоял в ушах, даже когда пулемёты шурави замолчали.

Юнус сидел на корточках, прислонившись спиной к шершавой глине дувала, и смотрел на свои руки. Пальцы дрожали. Он сжал их в кулак — дрожь только усилилась, перетекла в запястья, в локти. Пришлось упереться кулаками в колени, чтобы унять эту проклятую слабость.