Он замолчал. Сглотнул. Кадык его дёрнулся.

— Сегодня мы поняли, что мы не воины, Юнус. Мы не умеем воевать. И умирать мы не хотим.

Фархад вдруг заговорил. Быстро, захлёбываясь словами, будто боялся, что его остановят:

— Он прав, Юнус! Я не хочу умирать! У меня мать, сёстры… Если я не вернусь, кто о них позаботится? Кто? Эти шурави? Они уйдут когда-нибудь, а мы останемся… Если останемся…

Он не договорил. Уткнулся лицом в колени и затрясся в порыве плача.

Юнус смотрел на них и чувствовал, как внутри что-то обрывается. То, что держало его последние дни, последние часы — злость, ненависть, желание доказать, что он чего-то стоит, — всё это таяло, утекало сквозь пальцы, как вода.

— Вы трусы, — сказал он тихо. Без злости. Просто констатировал, как очевидный факт.

— Может быть, — Рашид кивнул. — Но трусы, которые ещё могут выжить. А ты храбрец, который умрёт, если не отступится. Но умрёшь ты не один — всех нас за собой потащишь.

Юнус хотел ответить, но в этот момент из темноты, где лежали пленные, раздался голос. Хриплый, надорванный, но твёрдый.

— Послушай своих людей, Юнус.

Все обернулись. Старый душман с седой бородой — тот самый, которого они схватили, когда тот выбрался из горящего БТРа русских, — пошевелился, сидя у стены. Лицо его было бледным и в темноте казалось лицом мертвеца. Грязным, в каких-то тёмных разводах то ли грязи, то ли запёкшейся крови. Глаза лихорадочно блестели.

— Ты кто такой, чтобы учить меня? — огрызнулся Юнус. — Заткнись, чужак!

— Я тот, кто уже видел смерть, — ответил старик спокойно. — Я долго на этой войне. Я видел, как умирают враги. И я видел, как умирают мои люди. Ты молод. Тебе не нужно умирать здесь, в этой дыре, из-за гордости.

Юнус поднялся. Приблизился к нему, схватил за ворот грязной рубахи, притянул к себе. Старик не сопротивлялся, только смотрел Юнусу в глаза. Вблизи было видно, как трясётся его голова — мелко, почти незаметно.

— Тебя надо было убить ещё там, на дороге, — прошипел Юнус ему в лицо. — Вместе с твоими хозяевами-шурави. Из-за тебя всё это! Из-за таких, как ты, которые предпочитают плен и рабство смерти настоящего моджахеда!

— Может быть, — старик не отводил взгляда. — Но сейчас не во мне дело. Послушай своих людей. Они правду говорят. Жизнь дороже смерти.

Юнус оттолкнул его. Старик ударился о стену дома, закашлялся.

В тишине, которая снова повисла в этой тесной нише — между дувалами и заброшенными домами, было слышно только его хриплое дыхание да всхлипывания Фархада.

Юнус отошёл к стене. Прислонился лбом к холодной глине. Закрыл глаза.