Я лежал, чувствуя, как адреналин стучит в висках, как покалывает кончики пальцев, сжимающих цевьё автомата.

Горохов рядом завозился, перевернулся на бок.

— Заткнулись, — сказал он хрипло. И добавил матом — забористым, с чувством.

Я молчал. Слушал тишину. Ждал.

Минута прошла. Две. Ни выстрела, ни крика. Только ветер шумел где-то на узких улочках кишлака и в пустых окнах низких саклей.

— Чего они там? — спросил Горохов, приподнимаясь.

— Тихо, Дима, — ответил я. — Слушай.

— Может, рванём? — нетерпеливо сказал он, и в голосе его зазвенела привычная злоба. — Пока не очухались, зачистим кишлак, и всё.

Я покачал головой. Пальцы сами потянулись к рации.

— Рискованно заходить. Сейчас преимущество у нас. А пойдем в кишлак — тут же его потеряем. Там нас БТРы не прикроют.

Горохов хмыкнул, но спорить не стал. Только автомат перехватил поудобнее и снова уставился в темноту. Я видел, как он буквально дрожит от боевого возбуждения, готовый в любой момент сорваться с места. Но пока держал себя в руках. Молодец. Учится.

Приказа зачищать не было. То, что я хотел, — узнал. Вероятно, пленные живы. Если, конечно, БТРы не накрыли и их пулеметами, то будет шанс их вытащить. Но тут нужно подойти хитро. На той стороне парни неопытные. Если показать им, что они загнаны в угол, могут сами сдаться.

Я украдкой поморщился.

Мда… Тишина после стрельбы всегда хуже самой стрельбы. В ушах звенит так, будто кто-то запустил туда сверчка, и эта падла залезла куда-то глубоко в мозг и мешает остальным звукам туда пробиться. Привычно, но неприятно.

— Чего ждём, Саня? — хрипловато спросил Горохов. — Они наших сожгли. Вон, Качалов дымится до сих пор. Чего мы тут сидим, как мыши под веником?

— А ты не сиди, — тихо сказал я. — Бери ночник и наблюдай.

Горохов пару мгновений помолчал. Потом негромко проговорил:

— Чего? Зачем наблюдать? Если ты сам говоришь, что там лохи сидят, так мы их быстро…

— Наблюдай, — я даже не повернул головы. Смотрел туда, где в темноте угадывались развалины кишлака. Глаза уже привыкли, различали отдельные силуэты — обломки стен, кривые стволы каких-то деревьев, груды камней.

— Нужно понять, где они. Не пытаются ли выйти.

— Так тем более, чего сидеть⁈ Пойдем, сами выбьем, — сказал он, но к ночному прицелу в подсумке потянулся. — Аккуратненько. Не спеша.

— Отчаянный ты, да не там, — проговорил я. — Выполняй приказ.

— Прапор, идти надо, — упирался он. — Зачищать…

— Пойдем туда, — сказал я негромко. — А они по развалинам рассредоточатся, и будем мы их до утра выкуривать. Сколько своих положим?

Горохов засопел. Я кожей чувствовал, как он злится. Как нервно шевелится, вглядываясь в темноту. И все же он поднял ночник. Поднес его к глазам.