Так или иначе, но весь отряд вполне охотно подчинился Андрею и начал делать задуманную им ловушку. Для ловли на живца.

А потом сели к костру.

Поужинали.

И начали просить парня снова спеть ту песню про звезду. Андрею пришлось её снова продекламировать. Потом ещё раз. И ещё. И ещё. Раз на десятый её сумели в целом запомнить почти все. Но на этом не закончили, повторяя её словно мантру больше двух или даже трёх десятков раз. Андрей сбился со счёта. Самого его от этой песни уже изрядно мутило. Передозировка в чистом виде. А вот остальных — нет.

Кстати, Федот и Аким подняли вопрос о другой песне. Про хищное зверьё. Но Андрей отмахался тем, что пора спать. А то вдруг татары придут, когда они уставшие? Кто с ними сражаться будет?

С этим доводом все согласились.

Но лишь было собрались расходиться, Кондрат спросил:

— А почто у тебя на щите знак такой, ежели ты так Перуна уважаешь?

— Хризма?

— Я не знаю, как этот знак называется. Ты сказывал, что он христианский.

Андрей потянулся к щиту и, поставив его перед собой, продемонстрировал его красное поле с белым символом всем сидящим у костра.

— Это хризма. Древнейший христианский символ. Сказывают, что Царю ромеев Константину Великому, что окрестил Рим, этот символ явился в небе у Мульвийского моста. Он велел начертать его на щитах всех своих воинов. И, вступив в бой, одержал решительную победу, наголову разгромив своего врага. А там, в той битве, решалась судьба царства, ибо сие была замятня между законным наследником престола и воровским претендентом. И у того сил было больше, но на стороне Константина оказался Бог, ибо он не в силе, а в правде.

— Так как же сие понимать?

— Перун — бог войны и воинов. Всевышний же — бог всего. Он стоит над всеми, ибо всё сущее сотворил. И нам всем, обращаясь к ярости Перуна, не нужно забывать об этом. Ибо мы все принимали крещение. И оттого воинство Христово, более того — православное.

— Но разве можно и Христу молиться, и Перуну?

— Христу мы возносим молитвы словами и добрыми делами. Перуну — битвой славной да ратными подвигами.

— Как скажешь, княже, — произнёс Федот.

— Хватит! — рявкнул Андрей. — Всё это зашло слишком далеко!

— Что зашло?

— Я — Андрей сын Прохора, — с нажимом произнёс парень. — Я знаю о слухах, — вскинул он руку, видя возражения на лицах людей. — Но кому станет легче, если вы меня так станете называть?

— Ну…

— Вы думаете, Царь наш обрадуется этому? Или, может, митрополит? Или бояре? Вы разве не понимаете, что этими словами меня в могилу загоняете? Или полагаете, меня отправили сюда подыхать просто так?