А там выезжали татары из тех самых разъездов. Десятка три.

Так что броситься в реку, переправиться и уйти у поляков уже не выходило. Посекут. Прямо на выходе из реки и посекут. Где всадники беспомощны, как и пешие.

Поляки как-то синхронно обернулись.

С опушки по этому берегу реки выезжали другие татарские разъезды. Только больше. Уже шесть или семь.

— Сдавайтесь! — крикнул один из командиров, что был с этими разъездами.

— Пся крев!

— Слезайте с коней и бросайте оружие!

— Идь до дупа! Курва!

— Давай! — скомандовал этот командир.

И татары медленно двинулись вперед с довольно угрюмым видом. А в руках у них были отнюдь не сабли, но копья, которые представляли намного большую угрозу для нападающих.

Завязалась «собачья свалка».

Поляки истово махали саблями, которые мало вреда приносили прикрытым доброй броней татарам. Да и щит тем помогал немало. А те лупили их копьями. Но не кололи, а били наотмашь. Норовя по спине приголубить или по голове. Как дубинками то есть.

Что сказалось довольно быстро.

Повышибали этих ездоков из седел. А потом еще и отходили, выдав не только «палок», но и отхлестав ногайками.

Все-таки на дело сие пошли не самые именитые и умелые воины, а голь перекатная, которая от разбойников и отличалась только тем, что имела какую-то деревеньку, с которой три шкуры драла. Да имя, которое, окромя этой самой братии, никто и не ведал. У таких ребят, кроме болезненно воспаленной чести, ничего и не было более.

Без раненых не обошлось. Но решительное численное преимущество в сочетании с отличными доспехами сделало свое дело. Серьезно задели ляхи только одного. Да и то — по ноге. И ему уже оказывали помощь. Остальные отделались царапинами.

— Ну и кто из вас здесь главный? — поинтересовался тот самый командир, что вел с ними переговоры.

— Я! — с вызовом произнес один из поляков.

— Ты и твои люди обвиняетесь в покушении на убийство княгини Марфы. Кто вы такие и откуда — мы не знаем. Потому вас повесят как простых разбойников.

Поляки загомонили.

Смерти в целом они не боялись, благо воинское сословие подразумевало определенное отношение к гибели. Но вот заканчивать свою жизнь в петле — позор. Каждый из них спешил наперебой сообщить о том, что он благородный и что вешать его никак нельзя. Ибо это унижает не только его честь, но и вешателя.

Командир вежливо им улыбнулся.

— Capisco, signori[4], — произнес он по-итальянски.

А потом спохватился и начал вновь отдавать приказы на русском. Дабы этих панов вязали и паковали. И про кляпы не забывали, а то еще сговорятся по пути. Попутно рассказывая о том, что об их нападении знали. И даже если бы кто-то из них что-то сумел сделать, добравшись до милых дам, то пострадали бы только служанки княгини. Ибо она осталась в Туле…