Макаров молчал долго. Ходил вдоль карты. Останавливался. Я смотрел на его руки: пальцы стояли.

— Знаете, что мне в этом не нравится, Маринин? — сказал он наконец. — Всё нравится, а одно — нет. Вы строите оборону от одной-единственной ночи. Заграждение можно ставить десятью способами: дальше, ближе, на других створах. Вы же упёрлись в этот квадрат, как будто вам его показали. — Он повернулся. Прищур его был — как прицел. — Почему этот?

В каюте стало очень тихо. Огарёв рядом со мной, кажется, не дышал.

— Потому что я ставил бы здесь, — сказал я. — И потому что они уже промерили здесь. Остальные девять способов хуже: дальше — эскадра успевает увидеть и обойти, ближе — банку рвут наши батареи и катера. Этот квадрат — единственный, где мы разворачиваемся вслепую, по привычке, всем строем. Воевать против привычки — самое дешёвое из всех воеваний, ваше превосходительство. Я бы воевал так. Они — тоже.

Секунду мне казалось, что прищур дожмёт меня до дна. Потом Макаров коротко выдохнул носом — у него это заменяло очень многое — и повернулся к флаг-офицеру:

— Пишите. Первое: район разворота эскадры объявить запретным для плавания своих судов в тёмное время. Второе: тральным катерам — проход и разворотный круг тралить перед каждым выходом эскадры, порядок двухсменный, по расчёту лейтенанта Маринина — расчёт приложить. Третье: второму отряду миноносцев — ночное дежурство парой в виду запретного района; судно, застопорившее машины в районе, атаковать без опроса. — Он обернулся ко мне. — Довольны?

— Так точно.

— Напрасно. — Макаров уже смотрел в карту, дальше, на норд-ост, где за обрезом листа лежали Эллиоты. — Если вы правы — мы разменяли час моего времени на броненосец. Если неправы — я неделю гонял людей и жёг уголь из-за лейтенантской тетрадки, и мне это припомнят. Здесь умеют помнить такое. Ступайте. И тетрадку оставьте — почитаю на ночь.

Мы вышли. В катере Огарёв долго молчал, потом сказал:

— Двадцать лет служу. Первый раз вижу, чтоб командующий флотом разменивал свой авторитет на лейтенантскую тетрадь, не моргнув. — Он покачал головой. — Теперь, Андрей Николаевич, уж вы не ошибитесь. Очень вас прошу.

— Я не ошибаюсь в одном, Владимир Семёныч: банка будет. Ошибиться могу в ночи — на сутки, на двое. Потому и порядок строится не на дату, а навсегда: тралить каждый выход, сторожить каждую ночь. Дата — мой страх. Порядок — наша страховка от моего страха.

— Складно. — Огарёв помолчал. — А страх-то ваш — он на какое число, если не секрет?

Я посмотрел на чёрную воду за бортом катера. Секрета больше не было — была дисциплина формулировок, последняя моя крепость.