В исходе одиннадцатого часа, когда я, сменившись, пил в рубке четвёртый за ночь чай и пытался вспомнить, какой сегодня день недели, наверху горны заиграли боевую тревогу.
Я был на мостике через двадцать секунд — раньше собственных мыслей.
— Вашбродь! — Сигнальщик, сорванный, как и все мы, на хрип. — С Золотой горы пишут!
На мачте сигнальной станции, в утреннем ветре, лез вверх и разворачивался флажный набор, и я прочёл его раньше, чем сигнальщик продиктовал по складам:
«Вижу дымы главных сил неприятеля. Зюйд-ост. Идут к крепости».
Того выходил к Артуру — посмотреть на работу своих миноносцев и добить повреждённых, пока они не уползли в гавань. Шесть эскадренных броненосцев. Пять броненосных крейсеров. Лучшие комендоры Восточной Азии, два года не вылезавшие с учений, — против эскадры, не спавшей ночь, с тремя подранками у мели.
В тот раз этот бой продлился сорок минут и кончился ничем — Того не полез под береговые батареи. Я знал это. И я знал, что «в тот раз» больше ничего не гарантирует: я сам, своими руками, три месяца сдвигал эту историю с рельсов, и теперь она ехала по новым — без расписания, общим для всех, включая меня.
Ночь кончилась. Начинался первый день войны — и первый эскадренный бой этой эскадры.
— Боевая тревога, — сказал я.
Глава 10 Сорок минут
Эскадра поднимала пары так, как не поднимала их ни разу за всю мою здешнюю жизнь.
Дым встал над рейдом стеной — чёрной, плотной, рабочей. Гремели брашпили: часть кораблей снималась с якорей, часть готовилась дать ход прямо со шпринга. На «Полтаве» машинная вахта удвоена с ночи, пары — во всех котлах с четырёх утра: дед-механик, как выяснилось, ещё затемно объявил своим, что «после такой ночи жди гостей к обеду», и оказался точнее половины штабов.
Начальника эскадры на флагмане не было.
Это я знал из книг, и это подтвердил семафор: Старк с утра убыл с докладом к наместнику — война войной, а доклад по форме. Возвращался он, по моим книгам, к самому началу боя, под огнём поднимаясь на «Петропавловск» с катера. История тут шла по своим рельсам, и менять её было некому и некогда.
— Дымы — счёт! — потребовал я у марса.
— Шестнадцать! Идут строем, вашбродь! Головным — двухтрубный!
Шестнадцать вымпелов. Главные силы. Головным — «Микаса».
Странное это было чувство — смотреть на них в трубу. Три месяца они существовали для меня как строки справочника: водоизмещение, узлы, дюймы брони. Теперь строки справочника шли через горизонт развёрнутым строем, дымя на полнеба, и собирались убивать лично меня. К этой перемене жанра я, как выяснилось, готов не был. Никто не бывает.