Я вышел в апрельские сумерки. Михеев уже приплясывал у крыльца. Стемнело быстро, по-весеннему. Над гаванью зажигались огни.
Мы пошли скоро. Потом ещё скорее. У пристани качался дежурный катер; гребцы налегли, едва я ступил на банку. На рейде, в группе моих миноносцев, уже разводили пары. Над трубами стояли первые дымы, чёрные на лиловом небе. Через воду тянуло знакомым, поднимающим сердце запахом горящего угля. Война звала. Звала не вообще, а меня — по фамилии, по новой должности, на которую я лез с ноября.
Я отвечал шагом.
Кортик с красным крестиком бил меня по бедру в такт — за прошлое, видимое и сосчитанное. Голова смотрела в будущее, которого больше не знала. Было в этой пустой голове легко и страшно, как на палубе перед чистой работой. А в самой середине держалась теперь одна короткая строка. Единственное, что я в тот день унёс без бумаги. То, ради чего, среди прочего, стоило вернуться с моря живым.
Фамилия.
Глава 25 Берег
Группу я повёл в море впервые той же ночью — четыре миноносца, моя группа, моя ответственность, моя бессонница на годы вперёд.
Приказ был — разведка: дойти на норд-ост, за Дальний, к Бицзыво, выяснить, что за транспорты объявились у берега, сосчитать и вернуться; в бой без нужды не ввязываться, людей и корабли беречь. Приказ простой — только на воде такие обрастают сотней мелочей, и любая может стоить всего.
Я держался за поручень на мостике головного; дрожь машин под ногами была ещё чужая — не «полтавская», тяжёлая и уверенная, а мелкая, злая, торопливая, дрожь миноносца, готового и бежать, и кусаться. Я привыкал к новой своей высоте — высота невелика: четыре скорлупки, две сотни человек. И всё-таки между мной и морем теперь не стоял никто — ни Успенский, ни Огарёв, ни Макаров. Решал я.
Группа была сборная, наспех сколоченная из того, что нашлось под рукой у Макарова в его вечной гонке. «Сторожевой», на котором я выходил всю весну, шёл головным; за ним — ещё два таких же «сокола», поменьше счастьем и побольше ржавчины. В хвосте — тихоходный миноносец прежней постройки, с командой, однако, злой и сплаванной.
Командиры их были старше меня годами, а двое и чином не ниже; группу повёл лейтенант не по старшинству — старшинства у меня не было. Наставление о разведке и тралении писал я, фарватеры эти знал я. Макаров, не любивший тратить лишних слов, сказал отрядному коротко: «пусть ведёт тот, кто считал».
Они подчинились не с радостью, но без фронды; я знал цену этому шаткому старшинству и опираться на него не собирался — доказывать своё мне предстояло каждую ночь заново.