И впервые за эту зиму я не знал, чем кончится ночь.

Странное, ни на что не похожее чувство — выходить в темноту без справочника. Прежде на каждой развилке у меня в голове лежала готовая страница: что было «в тот раз», чем кончилось, где банка, где засада, чего ждать к рассвету. Я расходовал эти страницы скупо и точно, и они держали меня на плаву всю зиму.

Теперь страница была чиста. Бицзыво не значилось в моём справочнике ничем, кроме голого факта высадки — без чисел, без подробностей, как помнят давно прочитанную книгу: один общий вкус. Я шёл в эту ночь вслепую, на ощупь, на выучке и на удаче — как все люди ходят в свои ночи. И, к собственному удивлению, обнаружил: это не так страшно, как я боялся. Я был командиром четырёх миноносцев в тёмном море, и этого было довольно, чтобы работать.

Снимались в полночь, по-тихому. Развели боны; группа по одному, в кильватер, прошла узким горлом прохода — мимо тёмной громады Золотой горы, мимо притушенных огней Электрического утёса, где нас знали и пропускали по условному сигналу. За боном дохнуло открытым морем — тем особенным запахом большой ночной воды, от которого у моряка всегда что-то подбирается внутри. Берег пошёл слева тёмной стеной.

Я взял курс на норд-ост и почувствовал, как четыре корпуса послушно легли мне в кильватер, в одну нитку — на основании одной макаровской фразы и одного исписанного мной наставления. Это доверие весило больше всей «Полтавы».

Шли без огней, малым ходом, прячась в тени берега. Дитерихс, увязавшийся за мной с «Сторожевого» и исполнявший при мне за штурмана и за адъютанта разом, негромко докладывал глубины и пеленги. Сигнальщики висели на крыльях мостика; внизу, у машин и у аппаратов, люди ждали. В их молчании была плотность, какая бывает перед делом, исхода которого не знает никто — в том числе и я.

Так мы и шли — час, другой — вдоль чёрного берега, на малом ходу. Лотовый мерно бросал лот и вполголоса подавал глубины; рулевой держал по компасу и по моему молчанию. Раз я приказал застопорить и переждать — впереди, у мыса, померещился чужой силуэт; постояли, вгляделись — оказалась скала, двинулись дальше.

Я отвык за зиму от этого простого, голого ремесла — вести корабли в темноте, держать строй, читать берег по редким огням и по чутью; отвык за бумагами, докладами, штабными боями. А ведь с этого я и начинал в ноябре, вахтенным начальником на «Полтаве», — только теперь за спиной шла не одна палуба, а четыре.

К двум часам ночи слева по носу, там, где берег заворачивал к норду, небо над водой стало не таким чёрным. Не зарево — отсвет: множество огней, прикрытых, осторожных, свет большого скопления людей и железа, какого не бывает у мирного берега. Мы подходили к Бицзыво.