Глава 22 Бумага
Отлучение от моря пришло так же, как пришёл вопрос. Бумагой, без подписи лица.
Огарёв вызвал меня с утра и протянул новое отношение, держа его на этот раз двумя пальцами, как держат дохлую крысу за хвост. «Впредь до выяснения лейтенанту Маринину в выходах на внешний рейд не состоять, исполняя береговые обязанности по минной части при отряде». Береговые обязанности. Меня снимали с моря, единственного места, где моя считающая голова стоила того, чего стоила, и оставляли при бумагах, чтобы оттуда было удобнее выяснять.
— Это они умно, — сказал Огарёв, и в голосе его была злость, какой я у него прежде не слышал. — В море вас не достать: там вы при деле, там за вами люди, там всякому видно, чего вы стоите. А на берегу вы — фамилия в формуляре. Сидячая мишень. — Он бросил бумагу на стол. — Я писал в отряд, что береговой минёр мне нужен меньше, чем толковый командир в море. Мне ответили, что моё мнение учтут при выяснении. Меня тоже теперь учитывают, Андрей Николаевич. Поздравляю нас обоих.
Я взял отношение и перечитал второй раз, не потому, что не понял с первого, а чтобы дать лицу время. Лицо хотело сделать что-то лишнее, и я ему не позволил. Три месяца я приучал себя к мысли, что моя война идёт по двум календарям сразу, японскому и штабному, и что штабной опаснее, потому что в нём нет ни сигналов, ни дальномера, одна бумага, ходящая по своим течениям. Но одно дело знать это умом, и другое — стоять с этой бумагой в руках и чувствовать, как из-под ног выдёргивают палубу.
— Я исполню, Платон Сергеевич, — сказал я. — Береговые так береговые. У берега, между прочим, есть одно удобство, которого нет в море: там стол. А мне как раз нужен стол.
Он поглядел на меня с сомнением — не сошёл ли я с ума от обиды, — но я не сошёл. Я уже знал, что буду делать со столом, и знание это было единственным тёплым предметом в то холодное утро.
Сходя с «Сторожевого» с чемоданчиком и связкой бумаг, я поймал на себе взгляды команды. Они уже знали — на корабле всё узнаётся раньше, чем объявят. Никто не сказал ни слова. Боцман отдал честь чуть медленнее обычного, и в этой медленности было больше, чем в любой речи. Жилин сунулся было спросить про моё здоровье и осёкся.
Михеев тащил чемодан, перехватывая его то одной рукой, то другой, и молчал плотнее обычного.
Берег встретил угольной гарью и рыбьим рассолом. Каюту мне отвели в нижнем этаже отрядного флигеля — комнатёнку с одним окном в глухой двор, с табуретом, столом и койкой. Пахло сыростью и мышами. На стене висел прошлогодний календарь чужого ведомства. Я поставил чемодан, сел и с минуту слушал, как за стеной капает из крана вода, безразлично, по капле. Так звучало моё отлучение от моря: кап, кап, кап. Потом встал и придвинул табурет к столу. Жалеть себя можно было до тех пор, пока не заточен карандаш. Карандаш я заточил.