Двадцать три десять. С зюйд-оста, со стороны моря, — ходовые огни: два. Дозор возвращается. «Бесстрашный» и «Расторопный» идут к своим, как ходили вчера и позавчера.
Я поднял трубу и повёл за ними. И уже не отпускал.
Потому что в моих книгах за возвращающимся дозором, в его кильватерной струе, пристроившись по его огням, шли другие. А сам дозор того не знал, честно отслужив свои двадцать миль. И никакой трубой их было не взять до самого конца.
— Сигнальщик. — Голос у меня сел, и я выправил его. — За кормой дозорных миноносцев. Внимательно.
— Есть за кормой… — Пауза. Долгая. — Чисто, вашбродь. Темно.
Темно. Конечно, темно. Истребители идут без огней, в тёмной краске, и зыбь глотает их силуэты. В тот раз их не увидел никто — до первого взрыва. Всё, что я мог поставить против этой темноты, — лишняя пара глаз, предупреждённая лишним приказом.
— Не отрывайся от сектора. Что увидишь — голосом, сразу, без доклада по форме.
Двадцать три двадцать. Дозорные миноносцы втянулись на рейд. Огни их растворились среди якорных огней эскадры.
Темнота за кормой дозора молчала. Прожектор «Ретвизана» прошёл по ней — пусто. Зыбь, мороз, звёзды над Ляотешанем.
Я стоял на правом крыле мостика, сжав поручень — рукавицы я где-то оставил и не заметил этого, — и считал про себя, по памяти, последние минуты мира. Тринадцать. Десять. Семь.
Странная вещь: за три месяца я тысячу раз проигрывал в голове эту минуту, и в проигрышах всегда что-то делал — кричал, командовал, успевал. Наяву делать было нечего. Все приказы отданы. Все люди расставлены. Вся моя война до этой черты — сделана, хорошо ли, худо ли. Оставалось одно, последнее дело мирного времени: стоять и смотреть, как оно приходит.
Двадцать три тридцать. Сигнальщик рядом со мной вдруг подался вперёд всем телом — раньше, чем открыл рот.
— Вашбродь, за дозором — тени! Две… три тени, без огней!
Дальше я не слушал.
— Боевая тревога! Голосом — расчёты к орудиям! Рассыльный — к старшему офицеру: минная атака на рейде!
На «Палладе» луч прожектора пошёл очередным сектором, зацепил что-то у самой воды — и встал.
И в ту же секунду под бортом «Ретвизана», глухо, как будто море кашлянуло в подушку, поднялся первый взрыв.
Началось.
Глава 9 Ночь
Первый взрыв ещё стоял над водой — столб, белёсый в луче прожектора, выше мачт «Ретвизана», — а ночь уже рвалась по швам.
— Огонь по миноносцам! — Это был мой голос. — Прожектор — по воде! По воде, не по небу!
Ударила наша первая сорокасемимиллиметровка. За ней вторая. Расчёты, два часа мёрзшие у орудий и клявшие чудака-лейтенанта, оказались единственными на рейде, кому не надо было никуда бежать.