Двадцать два ноль-ноль. Рейд тих. Огни горят по уставу. «Ретвизан» и «Паллада» водят прожекторами по горизонту, размеренно, по секторам. Лучи упираются в темноту и ничего в ней не находят.

Двадцать два тридцать. Я сделал то, на что имел право хозяина своих глаз и своего горла: вызвал наверх расчёты противоминной артиллерии. Без горна, без дудки — рассыльными, «проверочное учение по распоряжению старшего офицера». Люди встали к сорокасемимиллиметровкам, привычно ворча; комендоры продули стволы, доложили о готовности и остались мёрзнуть у орудий, поминая вполголоса чудака-лейтенанта. Пусть поминают. У чудака-лейтенанта на левом фланге мироздания стояли часы Павла Буре, и по этим часам выходило, что ворчать людям осталось меньше часа.

Двадцать два сорок. Прошли катером с «Петропавловска» — развозили какие-то бумаги, последняя мирная почта этой эскадры. На весь рейд пахнет дымом из труб: дежурные котлы.

Двадцать два пятьдесят. Я спустился на минуту в рубку, к жестяной кружке остывшего чая, и поймал себя на странном. Руки делали всё медленно и очень аккуратно — так, бывало, делалось перед серьёзным выходом в той жизни. Кружку — на место. Карандаш — в гнездо. Часы — на ладонь, завести вполсилы, вернуть в карман. Старый ритуал моряка перед неизвестностью: навести порядок в малом, раз не властен над большим.

Успенский вернулся с флагмана в начале двенадцатого — совещание тянулось до самого конца. Я стоял вахту третий час и встречал его у трапа.

Командир поднялся тяжело, принял рапорт молча и задержался на палубе. От него чуть слышно пахло табаком и совещанием — тем особенным духом долгого многолюдного сидения, который въедается в сукно. Постоял. Посмотрел вдоль борта — на сетевую бороду, чернеющую над водой с мористой стороны, потом на расчёт у сорокасемимиллиметровки, мёрзнущий на «проверочном учении», потом на меня, и в свете палубного фонаря лицо у него было старое и ясное. Он всё видел — и учение в неурочный час, и к чему оно. Он ничего не спросил.

— На совещании объявлено, — сказал он ровно, без выражения, тоном чтеца, — что политическое положение не даёт оснований ожидать немедленного разрыва. Войны не будет. — Пауза. — Так сказано. Вахту несите как несли, Андрей Николаевич. Со всеми вашими… учениями.

— Есть нести как нёс.

Он пошёл к себе и у самого люка, не оборачиваясь, добавил то, ради чего, наверное, и останавливался:

— А сеть — проверена?

— Так точно. Зыбью подбило крайнее полотнище — выправлено.

И ушёл. Старый служака, не веривший в мою войну, спросил у трапа — первым делом, раньше всех прочих дел — про противоминную сеть. Каждый держит свой страх, как умеет.