У минных аппаратов горел свет: Карцев с кондуктором перекладывали что-то в ящиках с принадлежностями. Увидев меня, минёр не удивился.

— Не спится? — спросил он вместо приветствия. — Мне тоже. Знаешь, что я сегодня сделал? Снарядил два зарядных отделения. Боевых. По собственному почину, без приказа. Лежат у аппаратов, ждут. Утром, если ничего не случится, разряжу и подам рапорт о учебной тревоге минной части. А если случится… — он поправил очки, — если случится, то спрашивать, почему минный офицер оказался готов, будут уже другим тоном. Я правильно понимаю твою науку, Маринин?

— Правильно, Жорж.

— Скверная наука. — Он закрыл ящик. — Иди. И вот что… спасибо, что заразил. Чем бы оно ни кончилось.

В кочегарке второго котла — того, что держал пар «сверх дежурного», — было светло, жарко и спокойно. Вахтенный кочегар, голый по пояс, при моём появлении вскочил и доложил давление с такой гордостью, словно лично выдумал пар. Я посмотрел на манометр, на чистый, без завалов, настил, на уголь, разобранный к топкам по сортам, и подумал, что дед-механик зря прибеднялся. Его заведование готовилось к этой ночи аккуратнее всех — просто молча.

На юте, у кормового флага, курил в кулак Лобов — ему не полагалось тут быть в этот час, но я не стал спрашивать, почему он не внизу. Он не стал объяснять. Мы постояли рядом, глядя на чёрную воду и якорные огни, и боцман сказал только:

— Кошки-то, вашбродь, ревмя ревут нынче.

— Знаю, Ерофеич. Пластыри где?

— Под рукой-с. Всё под рукой.

Он докурил, аккуратно затёр окурок о подошву и, прежде чем уйти, посмотрел на меня в упор — первый раз за всё знакомство так прямо.

— Вы только это, вашбродь. — Он поискал слова. — Вы поспите хоть час до вахты. Какая б ни была ночь, а голова на ней нужна свежая. Я разбужу-с.

И я действительно пошёл и лёг, не раздеваясь, и даже спал — тем особым служебным сном, какому учишься за двадцать лет тревог: тело лежит, голова считает. Разбудил меня Михеев — со свечой, с кружкой чая, с лицом торжественным, как на Пасху. Нижняя палуба не знала ничего. Нижняя палуба знала всё.

* * *

Дальше время пошло, как идёт вода под лёд, — неслышно.

Двадцать один тридцать. Я прошёл вдоль борта, проверил сеть. Зыбью действительно подбило крайнее полотнище — боцманская команда выправила за четверть часа, в темноте, вполголоса, со сноровкой, которой месяц назад не было и в помине. Стоя у борта, я тронул сетевой трос рукой. Трос был обмёрзший, твёрдый, настоящий. Из всего, что я наворотил за три месяца, эта борода из колец и тросов была самым материальным предметом — единственным, который можно было потрогать. Всё остальное — минуты тревог, бумаги, привычки, посеянные в чужие головы, — взвесится только после полуночи.