— Андрей Николаевич. Остановитесь.

И я остановился, потому что в его голосе не было ни раздражения, ни насмешки — одна усталость.

— Всё, что было можно, вы сделали, — продолжал он. — Поверьте, я вижу это лучше всех на корабле. Тревоги, сети, ваши бумаги — всё учтено, и всё на месте. Но наряд по эскадре отдан начальником эскадры, и обсуждать его с вами я не стану, потому что не имею права, и вы это знаете. Идите. Готовьте свою вахту. Дальше — как бог даст.

— Есть, — сказал я. И уже в дверях услышал вслед — тихо, не для протокола:

— На своей вахте, Андрей Николаевич, вы хозяин своим глазам и своему горлу. Это всё, что я имею вам сказать про сегодняшнюю ночь.

Это было много. По меркам того, что Лутонин имел право говорить, — это было всё.

К Рощину я зашёл перед ужином, на плутонг. Он сидел на кранце у своей шестидюймовки и при свете переноски штопал — собственноручно, парусной иглой — рукавицу. Картина была до того мирная, что я на секунду засомневался во всех своих календарях.

— Сегодня? — спросил он, не поднимая головы.

Вопрос был задан тоном, каким спрашивают о приходе поезда. Я посмотрел на его затылок, на штопку, на чехлы, снятые с замков орудий — снятые, сложенные, убранные, хотя никто этого не приказывал, — и ответил так же буднично:

— По моей арифметике — сегодня. Самое позднее — завтра.

— Угу. — Рощин перекусил нитку. — Ящик шампанского, выходит, мой. То есть твой. Тьфу. — Он наконец поднял голову, и глаза у него были невесёлые и спокойные. — Запутался я в твоём пари, Андрюша. Знаю только, что проигравших в нём, похоже, не будет. Одни заплатившие.

«Полтава» к ночи была готова так, как может быть готов корабль, которому не разрешили готовиться. Сеть — выставлена с мористого борта: учение, господа, всё ещё учение. Расчёты противоминной артиллерии — расписаны на ночь по-боевому: распоряжение старшего офицера в развитие циркуляра, бумага подшита. Рощинский плутонг спал в одежде вторую ночь: причуда плутонгового командира, кому какое дело. Пластыри и аварийный лес — проверены боцманом лично: к погоде. Пар — во втором котле сверх дежурного: проба после переборки, механик подтвердит.

Каждая из этих мер по отдельности имела невинное объяснение, и все вместе они складывались в то, что в моё время назвали бы повышенной боевой готовностью, а в этом времени не называлось никак. На остальной эскадре — я смотрел на неё с юта, корабль за кораблём, — шла обычная якорная жизнь мирного времени. Где-то играла гармоника. На «Палладе» пробовали прожектор — луч мазнул по воде, упёрся в небо и погас.