Я стоял у поручня и слушал, как внутри, на месте вынутого осколка, толкается незнакомое, лёгкое, опасное чувство — свобода.
Война, которой не было в моих книгах, начиналась завтра с подъёмом флага.
Глава 21 Вопрос
Остов заградителя осматривали на третий день после тридцать первого, в большую воду, и я поехал смотреть, как смотрят на отработавший инструмент: без торжества, проверяя, всё ли он успел сломаться.
Пароход лежал на камнях у Тигрового, заметно осев кормой, с обломанной грот-мачтой и распоротым правым бортом, через который было видно нутро — мокрые шпангоуты, спутанный такелаж, чёрную воду, ходившую внутри корпуса в такт зыби. Минёры с баркаса заводили концы, водолаз готовился к спуску; кондуктор-минёр, пожилой, с лицом, обожжённым не одной войной, докладывал коротко и по делу: стеллажи в кормовом трюме пусты наполовину, мин на борту осталось четыре, все на взводе, поднимать будем по одной. Я слушал, заносил в книжку цифры и думал привычное рабочее: выставить успели меньше, чем могли, квадрат я обвеховал верно, и счёт сошёлся. Думал — и не чувствовал ничего, кроме холода в ногах и желания, чтобы баркас не качало.
Чувствовать я начал на обратном пути.
Михеев встретил меня у трапа «Сторожевого» с лицом человека, который весь день берёг новость и боится, что она протухнет раньше, чем он её отдаст. Подал руку, помог перевалить через борт и забормотал вполголоса, в сторону, как он умел докладывать настоящее — не «вашбродь, такое дело», а будто себе под нос, для порядка вселенной:
— На берегу-с про вас говорят. Жилин с базы привёз: будто бы вы, вашбродь, минную банку наперёд вызнали, оттого флагман и цел. По всей эскадре будто бы. Кто хвалит, а кто… — Он пожевал губами, подыскивая слово почтительнее того, что слышал. — А кто интересуется, откуда у лейтенанта такая память на чужие мины.
Вот оно. Я отдал ему фуражку и постоял секунду, держась за леер, пока баркас отваливал. Накануне, у поручня, я ощущал на месте вынутого осколка лёгкость. Справочник догорел, и завтра впервые приходило неизвестным. Лёгкость продержалась двое суток. Осколок вынули, а рана осталась открытой, и в неё, оказывается, можно было сыпать соль с берега.
— Кто интересуется, Михеев?
— А не знаю-с. Так, в воздухе. — Он мотнул подбородком на берег, на серую муть, под которой лежал Артур со своим штабом, госпиталем и Морским собранием. — В воздухе оно завсегда сперва. Я к чему, вашбродь. Вы здоровьем-то снова поинтересуйтесь, как намедни обещали не интересоваться. Денёк такой.
Огарёв подтвердил «денёк» получасом позже, в своей каюте, не поднимая глаз от бумаги, которую вертел в руках так, будто она жглась.