— Из штаба отряда отношение, — сказал он. — Касательно вас. — Он положил листок на стол, разгладил его ребром ладони и только тогда посмотрел на меня, и в глазах его была не то досада, не то предупреждение. — Представление о вашем назначении старшим офицером группы — придержано. Формулировка: «воздержаться до выяснения некоторых обстоятельств службы лейтенанта Маринина». Чьих обстоятельств, каких — не сказано. Бумага без подписи лица, одно «за делопроизводителя». Андрей Николаевич, я двадцать лет на службе и такие бумаги читаю, как боцман погоду. Это не задержка. Это начало.

Я взял листок. «Воздержаться до выяснения». Три слова, в которых не за что зацепиться: не отказ, отказ обжалуют; не обвинение, обвинению отвечают. Туман с печатью. Я уже знал руку, выводившую такие строки. Эта рука не подписывалась. Она ставила «за».

— Кто продал, как думаете? — спросил Огарёв. — Завистников у вас на эскадре теперь — полк.

— Завистник пишет рапорт, — возразил я. — Тут не рапорт. Тут промокашка. — Я положил отношение обратно. — Спасибо, Платон Сергеевич. Я этого ждал. Только думал — придёт позже.

— Чего вы ждали? — Огарёв прищурился. — Вы что же, и это знали наперёд?

Дурацкая оговорка, и сказал он её не со зла, само сорвалось по горячему следу берегового слуха. Но я увидел, как он сам себя услышал, как ему стало неловко, и отвёл глаза к бумаге на столе. Если уж Огарёв, который мне верил, поймал себя на таком вопросе, что же говорили те, кто не верил.

— Я ждал беды вообще, без точного адреса, — ответил я. — После всякого крупного дела кто-нибудь да придёт за счётом. Закон природы. Я только думал, что счёт предъявят громче — рапортом, очной ставкой, при свидетелях. А он пришёл по почте, на половине листа, без подписи. Могло быть хуже.

Он посмотрел на меня долгим взглядом старшего, потом убрал бумагу в стол.

— Идите отдыхать, — сказал он. — И вот что, лейтенант. Я под этой бумагой вас не выдам. Чего бы там ни «выясняли». На «Сторожевом» командир пока я.

Это стоило дорого, и он знал, что стоило, и сказал грубовато. Я поблагодарил его так же грубовато, по-мужски, и ушёл к себе. Думал я при этом не о Ставрове и не о штабе, а о простой и скверной вещи: моя главная сила в этом мире только что обернулась против меня, и оплатить выписанный ею счёт правдой было нельзя, правда лежала в таком сейфе, ключа от которого не было ни у одного следователя империи.

* * *

Векшин пришёл сам, под вечер, без предупреждения, против всегдашней своей манеры приглашать к себе, и уже этим он сказал мне половину того, зачем пришёл.