Он повернулся ко мне, и под фонарём лицо его было усталое и внимательное, и сетка морщин у глаз казалась глубже обыкновенного.

— Но я не жаловаться пришёл. Я пришёл сказать две вещи, и обе невесёлые. Первая: вопрос пошёл, и остановить его уже нельзя, его можно только пережить, отвечая скучно и одинаково, пока спрашивающим не станет скучнее, чем вам.

— А вторая?

— Тетрадь свою я не отдам и не сожгу. Не потому, что храбрый, а потому, что у меня в ведомстве сожжённый документ хуже опасного: за опасный спросят, за сожжённый — посадят. Значит, она будет жить, ваша датированная правота, и работать на вас и против вас сразу, и ни вы, ни я больше над ней не хозяева. — Он помолчал, глядя на воду. — Простите старику, что втянул. Я думал, страхую. А выходит — приковал нас одной цепью к одной бумаге.

Я смотрел на тёмную воду и думал, что вот человек, которому я ничего не объяснял и не объясню никогда, и который из-за моей нерассказанной тайны теперь подставил свой собственный формуляр. В концепции моей здешней жизни значилось холодное правило: знание не передавать, цену платить одному. Правило врало. Цену, оказывается, платили и те, кто просто стоял рядом и сочинил себе про меня удобное объяснение.

— Павел Карлович. — Я поискал слова и не нашёл казённых, какими отвечают на службе. — Я перед вами в долгу, которого не назову вслух. Но одно скажу твёрдо: отвечать скучно я умею. Скучнее меня на этой эскадре не отвечает никто. Если их можно пересидеть скукой — пересидим.

— Вот на это и вся надежда, — отозвался Векшин, бросая папиросу в воду. — Скука, Андрей Николаевич, — единственная крепость, которую следствие не берёт штурмом. Стройте её высокой. — Он застегнул пальто. — И ещё. Тот, кто пустил волну, — он вам не враг в простом смысле. Он вам не зла желает. Он на вас ставит. А это много опаснее: от врага можно отбиться, от ставящего — только откупиться или сломать ему игру. Вы знаете, о ком я.

Я знал.

* * *

Он прислал за мной на четвёртый день, не приказом, конечно, приказа у него на меня не было и быть не могло, а запиской через штабного писаря: «Аркадий Петрович Ставров просит лейтенанта Маринина зайти, буде окажется в городе по службе». «Буде окажется». Я оказался: не пойти значило показать, что боюсь, а страх в этой игре стоил дороже визита.

Угловая комната была та же, и хозяин её был тот же: свежий, выбритый до синевы, в идеально сидящем сюртуке, среди общего штабного истощения нестерпимо бодрый, как поливная герань на сером подоконнике. Война по-прежнему шла ему. И декорация была та же, полуторамесячной давности, до мелочи: голые руки вместо перчаток, чай с лимоном в двух подстаканниках, который он разлил сам. Он повторял её нарочно — напоминал, что у нас с ним уже есть общее прошлое, — и видел, что я это читаю. Это и был первый ход.