Послезавтра у этой жизни начиналась новая глава, на двести тонн водоизмещения.
Глава 12 Двести сорок тонн
Сдача дел заняла сутки, прощание — вечер, а самое трудное в переводе оказалось то, чего я не предвидел вовсе: Михеев.
Вестовой явился ко мне вечером накануне, встал в дверях каюты и доложил, глядя поверх моей головы, что «согласно желанию» просится со мной. Я объяснил: на миноносце вестовых не положено, там матрос — это матрос, уголь, швартовы, подача, ледяная вода через палубу. Михеев выслушал и доложил вторично, тем же голосом: согласно желанию. Просится. Со мной.
— Да зачем тебе это, Михеев? Тут — броненосец, печки, гусь на Рождество. Там утонуть — простейшее дело.
Михеев подумал. Видно было, как мысль ходит у него под большими ушами, подыскивая слова.
— А кто ж за вами глядеть будет, вашбродь? — спросил он наконец с искренним недоумением. — Вы ж без догляду — никак. Ватник вон чуть не забыли.
Аргумент был неотразим. Я подал рапорт о переводе матроса второй статьи Михеева на «Сторожевой» — строевым, без всяких вестовых, о чём честно его предупредил. Михеев просиял так, словно его произвели в боцманы.
У Успенского я был с прощальным рапортом четверть часа. Командир говорил о службе, о том, что аттестацию мне напишет такую, «какую тут не всякому кавторангу пишут», и уже отпустив меня, у самых дверей, спросил:
— А скажите, Андрей Николаевич… тогда, в ноябре. С запиской вашей. Если б я дал ей ход — что-нибудь переменилось бы?
Я посмотрел на него — старого, грузного, с усталыми умными глазами — и соврал единственный раз за всю нашу с ним службу:
— Не знаю, Иван Петрович.
Потому что правда — «нет, не переменилось бы ничего, ваша инстанция была не той инстанцией» — утешила бы его меньше, чем моё «не знаю». А он заслужил утешение. Его «полагал бы полезным» стояло теперь, после ночи на двадцать седьмое, в одном ряду с лучшими резолюциями этой эскадры, и он знал это, и весь штаб знал.
Карцев пришёл прощаться со свёртком. В свёртке оказался его собственный цейсовский бинокль — старый, тёртый, с трещинкой на ободе окуляра.
— Бери. У меня казённый есть, а этот — рука к нему привыкла, жалко, пусть лучше твоя привыкает. На жестянке без своего стекла нельзя. — Он поправил очки и прибавил ворчливо: — И вот ещё что. Мины ставить будут много — и мы, и они. Гляди на воду, Маринин. Всё время гляди на воду. Это тебе вся моя минная наука в одной строке.
С Лобовым мы прощались на баке, у шестидюймовой башни, которую он три месяца гонял моими ночными тревогами. Старик долго молчал, перекладывая рукавицы из руки в руку, потом сказал: