— По рукам, Павел Карлович. Тогда первое, без объяснений: шестеро ваших, которым велено сидеть до конца, — теперь заработают всерьёз. Сигнальные огни с берега, голуби, а скоро — джонки к островам, где встанет их флот. И ещё: когда у японцев не выйдет с брандерами — а они попробуют закупорить проход, и скоро, — они станут платить китайцам за промеры у входа. Лодочники, рыбаки. Считайте лодки, которые рыбачат без рыбы.

Векшин записал оба пункта, не спросив ни «откуда», ни «когда». Договор вступил в силу с первой строки.

— Брандеры, — повторил он, дописав. — Это ведь у вас не догадка уже, это у вас как с той ночью — с числом?

— Числа пока нет. Будет — узнаете первым после меня.

— Вот за это, — Векшин закрыл тетрадь, — я и люблю наш с вами союз, лейтенант. Все кругом знают всё и не знают ничего. Один вы знаете кое-что — и ровно столько, сколько нужно. Берегите голову. Она у нас с вами теперь, можно сказать, казённое имущество.

* * *

На пристань я шёл уже в сумерках, мимо очередей и патрулей, и подводил итог дня по своей всегдашней бухгалтерии.

День разговоров. Ни одного выстрела, ни одной мили хода, а вымотался я, как после шторма, и было с чего: оба разговора были минными постановками, и на обоих я прошёл по чужим банкам без подрыва. Пока без подрыва.

Ставров понят. Не до конца — такие не понимаются до конца, — но рабочая модель сошлась с натурой: ему нужна незаменимость, и пророк в кармане был бы её гарантией. Я не пошёл в карман, я остался в поле его интереса, что опаснее, но свободнее. «Заинтересованный читатель». Что ж, буду писать разборчиво.

Векшин закрыл вопрос, который мог стоить мне всего, — закрыл сам, по-профессиональному, заменив «откуда» на «сколько». Из всех способов носить мою тайну этот был самым удобным из возможных: молчаливое партнёрство с человеком, которому результат дороже природы результата.

Оставался третий итог, самый странный, и я крутил его всю дорогу до пристани. За три месяца я выстроил себе в этом мире сеть — не ту, что висит на шестах, а людскую: Лутонин, Рощин, Карцев, Лобов, Огарёв, Векшин, теперь вот даже Ставров со своим читательским интересом. Ни один из них не знал обо мне правды, и каждый сочинил себе своё объяснение: чудак, аналитик, везунчик, пророк, ценный кадр. И сеть держала. Держала лучше, чем держала бы правда: правде нужно верить, а объяснению, которое сочинил сам, человек верит даром. На этом, если вдуматься, стояла половина моей здешней войны. Думать об этом слишком долго не стоило: от таких мыслей заводится бухгалтерия, которой я боялся больше Ставрова.