А у трапа «Полтавы» меня ждал Рощин — без шинели, на морозе, с лицом, по которому всё было ясно до слов. Он сунул мне измятый листок: копия, писарская, неофициальная, добытая по кают-компанейскому телеграфу, который работает быстрее штабного.

Предписание. Лейтенанта Маринина — прикомандировать ко 2-му отряду миноносцев. Впредь до укомплектования — исполнять должность вахтенного начальника миноносца «Сторожевой».

— Быстро у тебя враги работают, — сказал Рощин с непонятной интонацией. — Я б своим друзьям так не доверял, как тебе твои враги… Когда?

Внизу листка стояла дата исполнения. Послезавтра.

Послезавтра. Сутки на сдачу вахтенного хозяйства. Сутки на всё остальное. Я держал листок и считал — уже не дни до войны, той бухгалтерии больше не было, — считал людей, с которыми предстояло прощаться, и дела, которые предстояло передать так, чтобы они не умерли без меня. Тревоги по вахтам живут, расписание подписано. Сеть живёт, теперь уже приказом по эскадре. Рощин догонит и перегонит. «Полтава» во мне больше не нуждалась, и это было лучшее, что я мог о своей работе на ней сказать.

Новость по кораблю разошлась за час, и вечер в кают-компании вышел длинным. Полтавское офицерство, три месяца смотревшее на мои чудачества кто с интересом, кто со скукой, проводило меня так, что стало ясно: корабль успел счесть меня своим — а это на флоте даётся не быстро и отнимается ещё медленнее. Дед-механик подарил мне на прощание собственноручный чертёжик дельных мелочей миноносного котла («у их машинистов спросите, они оценят»); штурман, мой ноябрьский оппонент, долго тряс руку и просил «там, на отряде, не зарываться»; Глазов покраснел и сказал, что будет учиться у второй вахты, как у первой. Лутонин речей не говорил. Лутонин сказал мне одно, отдельно, у дверей: «На миноносце, Андрей Николаевич, вас будет четверо офицеров на полсотни душ. Там не служат — там живут одним телом. Дослужитесь до старшего офицера на большом корабле — вспомните, что этому вас выучила жестянка. Ступайте». Из его уст это было напутствие на архиерейском уровне.

Двое суток на сдачу дел, на «Полтаву», на всё. Война дала мне то, что я просил, руками человека, которому я отказал, — и теперь следовало очень внимательно понять, который из нас двоих сегодня выиграл.

— Послезавтра, Глеб, — сказал я. — Пошли. У нас с тобой ящик шампанского недопит.

Шампанское оказалось кстати вдвойне: в кают-компании его открывали в тот вечер и по второму поводу. Пошли представления к наградам за ночь на двадцать седьмое — пока не приказом, кают-компанейским телеграфом, но ему верили: Лутонину прочили Владимира с мечами, командиру — благоволение, нижним чинам — кресты, и в списках, говорят, есть фамилии с «Полтавы». Кают-компания пила за всё подряд, и за меня тоже — «за артурского лешего, который накаркал», по тосту Рощина, — и я пил со всеми и думал, что вот так, наверное, и выглядит со стороны удавшаяся жизнь: чужое тело, чужое имя, чужая война — и комната людей, которым с тобой по пути.