И ещё одно отравляло праздник, и в этом я сознавался себе труднее. Ставрова я победил не в море и не делом — на его поле: бумагой, поданной вовремя, и расчётом на чужой страх перед начальством. В той комнате с зелёным сукном я на четверть часа стал немного Ставровым, и привкус у этой победы остался соответственный.
И посреди чужого праздника я понял: первое, что сделаю завтра со своей вернувшейся свободой, будет не служба — миноносцы никуда не денутся, война только начиналась. А вот два долга ждать не могли — из тех, что не висят ни в одном вахтенном журнале и не закрываются приказом. Один — перед человеком, поверившим мне без объяснений. Другой — старее, тише и страшнее всех японских банок: перед той, что когда-то сказала мне «вы мешаете» и кого я с тех пор откладывал на потом, на после войны, на когда-нибудь. Справочник мой кончился, а с ним и отговорка, что недосуг.
Я вышел из кают-компании на палубу — от шума, от дыма, от чужого счастья за меня, которого в тот вечер было больше, чем я мог вместить. Ночь стояла тихая, апрельская, с запахом остывающего металла и водорослей, и после табачного дыма её хотелось пить глотками. На рейде перемигивались дежурные огни, а на флагмане, как в ту мартовскую ночь, светились два окна: там не спал живой адмирал, которого я вытащил из его собственного некролога.
Я стоял у поручня со стаканом рощинского шампанского, тёплым и выдохшимся, и не пил его, а грел в ладони — как грел когда-то кружку дрянного чая в береговой норе. Думал я не о японцах, не о Ставрове и не о минах — я думал о косынке и сдвинутых бровях над больничной занавеской, о ровном негромком голосе, перед которым вытягивались в струнку. И о нелепой, стыдной мелочи: я не помнил её фамилии.
Фамилии командиров обеих эскадр, осадки броненосцев, даты, которым только предстояло сбыться или не сбыться, — это я знал наизусть. А фамилии женщины, которую всё откладывал на «после войны», не знал: так и не собрался спросить.
Я выплеснул вино за борт и поставил стакан на кнехт.
Завтра. Сперва — к Векшину. Потом — в госпиталь.
Расписание, какого не стояло ни в одной моей книге, я начинал составлять сам.
Глава 24 Имя
К Векшину я пошёл с утра, как и обещал себе на палубе, — пока его не растворили вовсе.
Утро было сырое, с моря наносило туман, и Артур в тумане делался похож на самого себя из чужих книг: серый, тихий, ещё целый город. Я столько раз видел его на фотографиях «до осады», что теперь, идя по нему живому, всё ловил себя на оторопи. Вот лавка, которой в том, вычитанном будущем не станет; вот колодец, у которого будут стоять в очередь под шрапнелью.