Я гнал эти картинки, но привычка смотреть на город сквозь вычитанное наперёд уходила медленнее самого знания; отучить глаз видеть в живом обречённое — это и была последняя работа той зимы.

Он сидел в своей комнатке при управлении среди разорённого порядка: бумаги были рассортированы стопками, перевязаны бечёвкой и надписаны. Он сдавал дела так же, как делал всё, — аккуратно и без жалоб; половина полок уже опустела. На столе стоял жестяной чайник и два стакана — он будто знал, что я приду, хотя я не предупреждал; впрочем, он всегда всё знал чуть раньше, чем ему говорили.

— Поздравлять пришли или прощаться? — спросил он, не вставая, и показал глазами на свободный табурет. — Если поздравлять — рано, приказ ещё не подписан. Если прощаться — тоже рано, я до лета здесь. А впрочем, садитесь. У меня к чаю ничего, кроме чая, но чай есть.

Я сел. За окном был всё тот же глухой штабной двор, и писарь катил по нему тачку с бумагами — в архив или на сожжение, не разобрать.

— Я пришёл сказать вам то, чего не сказал на пристани, — начал я. — Тогда не было слов. Сейчас есть, и они простые. Вы заплатили за меня тем, что строили восемь лет. Заплатили за то, чего я вам никогда не объясню. Это несправедливо, и я это знаю, и буду знать всегда. Вот, собственно, всё.

Векшин разлил чай — себе и мне, ровными порциями, как делил всё.

— Знаете, лейтенант, что самое смешное? — сказал он. — Я ведь не в обиде. Восемь лет я писал сводки, которые никто не читал, и привык думать, что моё дело — кричать в пустоту и быть правым посмертно. А тут вышло, что один раз меня прочли. Поздно, криво, мне же во вред — но прочли. Один раз за восемь лет моя пустота отозвалась. — Он отхлебнул чаю. — За это, пожалуй, и должности не жалко. Не каждому пустота отвечает хоть раз.

Я молчал: возразить было нечего, да он и не ждал возражений. Он не жаловался и не утешался — просто подбивал собственный баланс, как привык подбивать чужие: по графам, без поправки на себя.

— Теперь практическое, — сказал он, отставив стакан, и голос его стал суше, рабочим. — Вы остаётесь, я ухожу, и между нами теперь будет лежать только бумага — та самая, заверенная. Берегите её, я говорил. Но бумага — оборона вчерашней войны. А вам предстоит другая.

Он посмотрел на меня тем взглядом, что охватывал разом и собеседника, и улицу за его спиной, — взглядом человека, двадцать лет отучавшего себя смотреть прямо.

— Тот, в угловой комнате, не отстал. Он отступил — а это разные вещи. Он будет ждать вас на берегу, куда вы ещё не ступали, и там у него связей и терпения больше, чем у вас на всех ваших миноносцах пушек. Я вам оттуда уже не помогу: меня там не будет.